* на главную страницу *

Из записных книжек


Дети Господа

 

Если то, что мы видим снаружи – это наш мир, то мы, – дети Господа. Небесный свод замыкает хрустальную сферу, как звон бокала в Новый Год, если это наше время. В этом мире есть смерть, но всегда есть и, как минимум, продолжение. Хотя бы и рода. Есть смерть и любовь. И трудно себе представить, как могло бы быть иначе – без смерти любовь – Рай. Как соотнесены вечность, полнота, – и течение времени, дробность моментов. То и другое сопровождается своим построением. Иногда вечность ложится на события, как краска на лицо, заливает ярким светом и топит в забвении. Не забывать вечность – значит, сойти с ума. Помнить события – быть в здравом уме. Из этой памяти возникает знание, опыт. Неизбежно чувство повторения, воспоминания в новом опыте. Отовсюду стягивается смысл, и сама эта связь образует костяк вечного возвращения, мимо которого попадает исчезающее. То, что ВСЕ связано – это лишь интеллектуальная идея. У нас всегда есть чувство, что одно реальнее другого, «более реально». Вот по этим уровням реальности и проходит экзистенция. «Дети Господа» – это антропотеологическая связка, где человеку ближе память и знание событий, а отпечаток вечности и несоизмеримость с ней простирает как бы длань Бога над делами человеческими. В алхимии и каббале идет речь об эволюции человеческого по направлению к вечности через знание ее связи с событиями. Но сами связи всегда предстают актом некоторой силы, которую всегда можно утратить, и это будет смерть. Эта смерть сама по себе – полная и окончательная, материалистическая смерть, прекращение процесса. В рамках данного мира ей всегда сопутствует возрождение, в той или иной форме. Когда заканчивается потенциал развития индивида через умирание – возрождение в ряде воплощений, появляется проблема последующего развития, для которого пережитая целостность событий сгорает вся целиком в едином подготовленном порыве за пределы сферы «Дети Господа». Смерть и любовь здесь рождают уже то, чему нет имени.

 

****

Каждое событие обусловлено прошлыми причинами. Но если мы хотим сохранить понятие будущего во всей его полноте, присущей ему как атрибуты – Богу, столь же необоснованно и столь же логично, как атрибут существования связывался в прошлом с атрибутами всесовершенства, нам придется признать в событии ту грань абсолютной свободы, благодаря которой оно становится уникальным, – окруженным бесконечностью, а не только обусловленным конечными факторами, описаниями и всеми прочими деталями мира. Если мы хотим знать, мы должны предположить возможность знания.

****

Повторение – монотонность – вечное возвращение.

Монотонное, многократное повторение какого-либо действия, сажающее пулю в пулю, переполняющее его уместность, зацикливающее его в "дурную бесконечность", создает эффект разрушения смыслового континуума рационального, конечного, ограниченного мира (универсума), вследствие чего деятель выпадает из причинно-следственных цепей и иерархий данного мира, оказываясь, как могущественная сила, в бесконечной пустоте, разверзающейся по ту сторону усилия. Это явление заставляет обратится действующего от схемы предписанного действия в деятельности к самому порыву активности как "творения из ничего", точнее, экстериоризации иррациональной воли, выходящей к истоку своего "своеволия" как возможности творить миры и разрушать их в процессе чисто иррационального действия, которое, как тьма, объемлет всякие осмысленные конструкции, разрушая их самим творческим актом "переоценки", коллапса смысловых цепочек, замыкающихся в своей несамостоятельности, своей зависимости друг от друга и от веры живого носителя воли в их незыблемость.

Единственная свобода лежит в той бесконечности, которая окружает:

представление человека

желание

мысль.

Движение, последовательность, зацикленная на самой себе, многократно повторенная становится техникой рационального давления на сознательность. Сосредоточение на повторении одного и того же (действия, явления) взрывает привычку изнутри, изолируя ее как действие от всего, с чем оно соизмеримо. Вместо того, чтобы отражать действие в зеркалах рефлексии, обставляющих его принципами и связями, действие, отраженное в бесконечном повторении самого себя становится вечным, становится символом. Но символичность это здесь указание в сторону иррациональности, бесконечности, страха, экстаза. Так разрушение действием мира становится прорывом, трансценденцией, ритуалом – впоследствии, когда образуется традиция.

 

****

Действие, совершаемое ради него самого, или вопреки мотивации, привычке, закону; действие нигилистическое, отрицающее систему действий, возникающую вокруг всякого действия (культура, цивилизация), в конечном счете, может быть как положительным, так и отрицательным. Это зависит от того, какое окружение оно создает вокруг себя, точнее, создает ли вообще что-либо, или же, будучи чистым разрушением, вскоре исчезает само.

****

В современной философии (и в философии постструктурализма в первую очередь) отчетливо выражена тенденция к критике власти, организующей человеческое общество. Попутно объектом критики становится и так называемая рационалистическая философия: власть разума санкционирует политическую власть, и т.п. Спрашивается, на какой позитивной альтернативе основывается такая критика? Разумеется, во всех без исключения случаях такой альтернативой выступает свобода. Еще Маркс писал о «свободном времени», которым индивид может располагать в целях полного саморазвития: как для отдельного индивида, так и для общества, всякая экономия, в конечном счете, сводится к экономии времени. Все развитие общества направлено на созидание свободного времени, действительного богатства, не поглощаемого непосредственным производительным трудом. Здесь, как видим, речь идет об идеале гуманистическом: гармоническое развитие личности, коммунизм как нравственная задача. Однако существует другой ход мысли, когда говорится, что сама гармония, сам гуманизм, нравственность и разум представляют собой формы власти, чуждые свободе. Например, Фрейд признал природу человека изначально злой, животной, темной, которую необходимо подавить: Я должно встать на место Оно. Нам остается только посмотреть, так ли уж безумно и отвратительно это бессознательное, эта природа, – не создан ли этот "образ врага" самим рационализмом? И каким образом можно оценивать бессознательное, природное, нечеловеческое позитивно, как возможность подлинной, творческой свободы, а не анархического разрушения? Короче, как возможна иррационалистическая философия, не являющаяся при этом негативной?

Если принять эту экстериорность отношений как путеводную нить или линию, можно увидеть развертывание очень странного мира, фрагмент за фрагментом: костюм Арлекино или лоскутная работа, сделанная твердыми частями и полостями, кусками и разрывами, притяжениями и отталкиваниями, оттенками и тенями, соединениями и разделениями, чередованиями и переплетениями, прибавлениями, никогда не достигающими тотальности, и вычитаниями, остаток которых невозможно точно определить.

****

Две первичные стороны: поток непрерывности, процесс, бессознательное, изменяющееся, живущее, флуктуирующее, стремящееся, текучее, "делимое до бесконечности", континуум, целостность, монолитность. "Процесс" неразрывно связывается с "телом", тело с необходимостью влечет "среду". Процесс – это движение тела сквозь среду, взаимодействие тел в объеме среды, будь она даже двумерна. В случае плоскости речь идет скорее о взаимодействии проекций, движении проекции, вводящем в игру свободное переключение расстояний, сокращение, абстракцию, тени, отбрасываемые на разделяющую поверхность, скажем, свод, сферу, разделяющую удаленные друг от друга объемные миры, предметы, искажающие их, через преломление в среде, будь она вязкой или разреженной более или менее, или плотной, наполненной скрежетом, трением, шумом, горячим касанием, шепотом.

Так или иначе: процесс запечатлевает в теле выражение характера его движения на поверхности предела (краю), как оно продолжается в других телах, других процессах, при противодействии среды, осуществляясь "переводом" с помощью абстрактных ключей, переключающих все и вся на поверхности предела. Источником всякого страдания и борьбы является пропасть между телом, преодолевающем сопротивление среды (бхур), и игрой бликов на "метафизической поверхности", поверхности предела. Каждое мимолетное движение тела, расположение тел, имеет вектор трансцендирования в абстрактное знака, указывающего, в конечном счете, только в пространство между ним самим и положениями тел, с ним ассоциирующимися, т.е. возвращающим как в абстрактную среду, – пустоту. Пустота эта есть мистическая бездна, созерцаемая сама по себе, если предположить возможность такого созерцания, будь оно даже растворением, погружением или уничтожением определений. Пустота эта – среда, не терпящая довлеющего значения иерархий и классификаций, но сводящая любые выражения к преломляющему отображению в уходящем образе повторяющегося до бесконечности взаимоотбрасывания тел и образов, знаков, теней. Переливание их друг в друга всегда должно сохранять дистанцию (мигом туда, мигом обратно), во избежание коллапса телесной множественности в идеологических иерархиях-классификациях или, наоборот, слипания тела в аморфную, неподвижную, замкнутую массу, Бытие – Ничто.

Вторая сторона: некие значимые точки, разбивающие процесс на неоднородные по значению промежутки, делающие возможным обмен через оценивание, предпочтение, расстановку, указание формальных причин, сводящее, в конечном счете, на нет самобытное значение процесса, подчиняющее его стремление теме желанного отдыха, остановки, покоя, достижения цели, сдачи результата и получения чего-то взамен в качестве награды.

Состояние тела, будучи отдельным вопросом, определенной областью, способной полностью определять заключенное в ней через замкнутые соотношения одних регионов (органов, функций, жестов) с другими, таким образом, целиком отвечает определенному преломлению аспекта процесса на его абстрактной карте, графике, построенном на плоскости предела. Предел – область, достигая которую, процесс сворачивается, коллапсирует, чтобы в тот же миг начаться снова и таким образом продолжится повторением, будучи отброшенным в положение, не встречавшееся, однако, ни на каких прошлых этапах, потому что новый разброд процесса целиком перемешан внутри себя относительно всех прочих вариантов. Будучи делимым до бесконечности (монолитным), процесс допускает бесконечные возможности повторения-обновления.

 

POST SCRIPTUM

 

Концептуальные составляющие философского осмысления истории, такие, как "разум" и "иррациональная стихия", "власть" и "свобода", "общество" и "индивид", "природа" и "культура", – могут по-разному соотноситься в каждом конкретном случае. "Войну всех против всех" останавливает "общественный договор", к которому толкает человека страх смерти (Гоббс) или симпатия (Спиноза). Государство – это чудовище, Левиафан: обеспечивая человеку жизнь и благополучие, оно подавляет значительную часть его естества. Или это естество от века золотое, но именно культура его портит собственническими интересами: нужно вернуться к природе (Руссо). Разум, Просвещение, – оборачиваются террором и гильотиной. От Канта путь лежит к Крупу (В.Ф. Эрн), от Гегеля – к Сталину (А. Кожев). Экзистенциализм Хайдеггера (вкупе с увлечением досократиками и немецкой мистикой) каким-то образом приводит к фашизму. Сартр: экзистенциализм – это гуманизм; но "каким-то боком" еще и маоизм?.. Д. Лукач считал правильным принципиально связывать иррационализм с фашизмом. Примеры можно умножать до бесконечности, но вот в чем вопрос: как эти парадоксы взаимоотношений социальной истории и философии понимаются Делезом в контексте той традиции, которую он выделяет в истории философии как "свою"? Значительное место в этой традиции занимает Ницше. Истории принадлежит тот факт, что каждый офицер нацистской Германии носил в своем ранце томик Заратустры. Французские марксисты, критиковавшие работы Делеза и Гваттари, вывели примерно следующую формулу:

Ницше + Бергсон = иррационализм = неофашизм.

Таким образом, вырисовывается определенная статистическая закономерность: марксисты contra постструктуралисты. Ведь и Ю.Хабермас, "непримиримый критик постструктурализма", принадлежит марксовой традиции. «Играть с экстазами религиозной и эстетической вдхновленности значит предаваться довольно гротескной игре, мобилизующей своих поклонников, прежде всего в кругу интеллигенции, которая больше всего расположена совершить на алтаре настоятельности выбора интеллектуальное жертвоприношение», – пишет Хабермас.

 

****

Философия – это искусство осознания. Творческая мысль или очищение мысли, потому что творчество здесь равносильно очищению. Вспоминается строчка из «Дионисийских дифирамбов» Ницше: «Ясность, златая, приди!» – это восклицание является самым точным выражением философского устремления. Мысль очищенная, мысль творческая имеет природу вдохновения, откровения, приема волны, приходящей извне, – из пространства, зазора, пустоты, бесконечности, т.е. той реальности, о которой сказал Гераклит: «Все течет». Очищение мысли заключается в достижении чистоты выражения ее текучести, т.е. выражения ее как пути к источнику, не как результата (ставшего). Поэтому философская мысль и является чем-то, к чему можно "подключиться", но что нельзя "зафиксировать". Творчество мысли – это изменяющее влияние, которое она оказывает на "принимающий прибор", это откровение текучей сущности, захлестывающей, затопляющей и оживляющей мир установленных фактов, мир ставшего, чья вторичность и преходящесть заключается в том, что он определяется и формируется посредством запаздывания, неуспевания, отмирания, оставления. Становление, о котором здесь идет речь, не может пониматься в духе Гегеля, потому что философская мысль никогда не достигает обладания "законом" становления, тем более не может она задавать его. Описанная ситуация временного разрыва между мыслью как определением мира, мира фиксаций, является, с точки зрения иррационализма, фатальной, трагической, хотя и отнюдь не скорбной, или жалкой. Иррационалистический заряд философствования всегда направлен на очищение мысли текущей от напластований понятийности, т.е. на открытое приятие зазора, разрыва, пространства, и все большее расширение его, все большую трансформацию и преодоление мира разумной понятийности. В этом смысл ницшевского "падающего – толкни". Иррационализм не спасает, совсем наоборот, он губит – но лишь открывая необходимость отмирания в истоке творческом.

Собственно, эта особенность иррационалистической философии основывается на том, что ею отвергается справедливость и оригинальность укрывающего действия "истины", спасения, и на том, что она преодолевает страх и отчаяние перед уничтожением. Триумф иррационализма происходит в предании любых ограниченных форм смысла фатальному, сметающему потоку мудрости бесконечности, сияющей бездны, в которой исчезает все "слишком человеческое", а мир обретает иррациональную осмысленность. Такова идея "вечного возвращения" Ницше. Таков полный путь иррационального философствования. Но иррационализмом называют и другое, не достигающее "выздоровления", мышление, которое останавливается на стадии разочарования в разуме, и тем самым навсегда остается шутом при дворе рациональности. Таков экзистенциализм Камю, например. Если "абсурд" остается негативной позицией личности, то философия здесь просто оказывается отключенным прибором, и все ограниченности рациональности остаются в ней в неприкосновенности, – в силу сохранения человеческого основания. Неудивительно, что философы этого круга всегда стремились спустить "успешных" иррационалистов, иррационалистов триумфа, – каковы Ницше и Кьеркегор, – до уровня своего понимания, акцентируя их как личностей. Для этого Ясперс, например, изобразил Ницше как эдакого экстравагантного и эксцентричного, но в глубине души настоящего христианина, – такого же, как сам Ясперс. Для этого и Камю, и Шестов, и Батай – немало потрудились в деле изображения Ницше и Кьеркегора эдакими героями человечества. Сам прием обращения к личности философа для "корректирования" его философии является довольно незатейливым маневром, представляющим философствование как своего рода мечтательность.

Иррациональность становится препятствием, препятствие становится принципом, "позицией", принцип становится лозунгом, а лозунг, по сути, является лишь указателем на героическое лицо (личность), его провозглашающее. А личности все равно, в каком месте и времени она находится, т.к. по сути, ее родина – это музей или выставка, она повисла в вечности позы, вне пространства, вне потока становления. То, что окружает личность – не тайна, не богатство смысла, а презираемое "ничто".

 

****

Вспомним еще одно значение слова «отчаянно» – «чрезмерно». Жизненность – это лезвие бритвы, и когда дух не танцует по нему, как канатный плясун на своем канате, а отсиживается в доме у камина убеждения, это значит, что дух – мертв, что не может более балансировать, что он, завалившись на боковую, и гася в себе жизненность, пребывает в отчаянии.

****

Вокруг чего строится человеческая история?

·         существования индивида как смертного

·         ценностно-творческого преодоления человеческой данности

·         рационалистического бессмертия в "общем деле", общественном конструировании и воспроизведении.

****

Деятельность – это экстериоризация – чего? Экстериоризация – это не вынесение вовне того, что имеется внутри, не экспликация… В отношении к внутреннему экстериоризация – это экзорцист, засвеченная (проявленная) фотопленка, узор на внутренностях, высеченный соприкосновением с воздухом, с внешней средой, – отпечаток внешнего на материале, произведенном работой неких внутренних желез, выделяющих тело.

****

Экзистенциализм: рефлексия смертного относительно своего места в мире. Человек существующий. Иррационализм: противопоставление разума и мысли. Разум обитает в созерцании, мысль – в жизни. Человек живой, как и "все живое". Рационализм: основная конструктивная оппозиция субъекта и объекта, познающего и устроенного рациональным образом (доступного познанию). Человек – носитель разума, созерцающий.

 

****

Иррациональные техники используют рациональные механизмы в качестве ширмы для своей тайной политики. Рациональное по самой своей природе объяснительно, оправдательно, демонстративно, явно. Но именно поэтому его значение в общей картине происходящего вторично, легко поддается манипуляции силами, выявление и объяснение которых слишком сложно в силу множественности и вообще внерациональности их характера. Но эти силы ведь действуют. Таким образом, везде, где мы имеем рациональное объяснение процесса, мы вправе подозревать обман, показную рациональность. Его вероятность тем больше, чем очевиднее наглядность рациональности, чем искреннее апелляция к разумному пониманию. Рациональность, с ее приверженностью к некоей общезначимой простой правде (истине), создает иллюзию вечного смысла событий, который, будучи объяснением движущегося, неподвижен, – это точка покоя. Но если бы смысл движущегося был неподвижным, смысл скрытого – явным, то черное стало бы белым. Нет никакой истины самой по себе, а есть лишь цели, утверждающего свою приверженность истине. Цели, стремления, воля – то самое, что изначально ткет паутину иллюзии, заблуждения, что ведет войну. Не мир, но победа, как говорил Заратустра. Экзистенциальный иррационализм – особое настроение личности, основной характеристикой которого является обращенность к вопросу о внешнем процессе, в котором все наличные условия разрешаются в минувшее, и возникает устойчивая готовность к встрече с неизвестным, живым, открывающимся смыслом нового. Эта вопросительная обращенность возникает сама собой после того, как все налично-данное и условное оказывается панорамой, замкнутой как таковая, взаимно-уравненной в "суету сует", перед лицом возвысившейся в своей настойчивой тяге к высотам загадочного знания личности. Это состояние складывается как будто из двух сил: одной – силы неудовлетворенности наличным бытием в принципе, и другой – тяги вовне, к "пределам" в принципе, на простор, к более интенсивному, легкому скорому способу жизни.

 

Бессознательное

 

Перед человеком время от времени встает вопрос: следовать ли принципам, тем или иным, но общей характеристикой коих является их рациональность, или здравый смысл, или последовательность ничем не нарушаемого ровного потока, скажем гегелевских определений, не терпящих дурной бесконечности, победоносных, прогрессивных, исторических, иерархических, восходящих…

В идее бессознательного, не сдобренной фрейдовским wo es war, soll ich werden, – иными словами, вопрос о подчинении не вписывающейся в жесткие рамки цивилизационно-дарвинистических ассоциаций (что, мол, не будь "сублимации" через мышление, – не было бы и человека), а концентрирующейся на чистой мысли подчинения и власти, возникает загадочное видение экстериорности процессов осмысливания мира. В чем бы она ни проявлялась:

– в мифологических представлениях, апогея достигающих в полной чуждости им современной идеи об интериоризации сущности, которая, как процесс, может иметь N-ное количество этапов, степеней, состояний, но всегда выражается во внутреннем видении причинности, – мифов, логика которых вовсе не сводится и не довольствуется логикой нашего понимания, а уводит в архаическое мировосприятие, в котором "правит принцип" экстериорности, проникновения, заражения, нанизывания, отсутствует синтаксис;

– в коллективном бессознательном, кодирующем опасную бездну символами-архетипами, уничтожение которых грозит вторжением чистой экстериорности, дурной бесконечности, безобразности;

– или даже в мнемоническом доказательстве вечного возвращения (чувство «это уже было»), где речь идет всего-то о восприятии как преддверии сознания, осознающего уже запомненное, как только что увиденное.

Бессознательное всегда ближе к реальности именно в аспекте ее внешности, наружности, чуждости или "другости", враждебности разуму и способности пробудить смысл, захватывающий навсегда и фатально, уводящий в неизвестное, а не сводящий к известному, смыкающийся с энергетическим аспектом жизни, как воли, как порыва, силы природы… Ибо никто не станет полагать простоту живительной влаги или жизненных соков порождением разума, – даже когда мысль полагается в основу их (это уже не разумная, а сверхразумная, непостижимая мысль)…

 

О роли нравственного восприятия

Первое, что приходит на ум по этому поводу – это феноменология. Чувственное восприятие – это астральный корм. Вытягивание астрального тела происходит также за счет рисунка или письма любой направленной и сосредоточенной вовне на объект деятельности, связанной культивированием воления в более тесных условиях физического равнодушия и покоя.

 

Состояние смысла

 

Смысл неумолимо связан с пространством или временем, которые являются для него средой распространения. В то же время, смысл неумолимо изменяет пространство и время, превращая их из «форм созерцания» или, проще говоря, нейтрального условия, в живое движение, процесс. Состояние смысла – это понятие полного равновесия, проявляющегося и, так сказать, остающегося тайной – никуда не включаемого, не снимаемого, и не сокращаемого. Остающегося так. И поскольку смена состояний присуща лишь проявленному (описанию), то единство проявленного и остающегося обнаруживает единство всего проявленного в остающемся. Если мы придерживаемся этого ряда, то различие всего проявленного становится игрой, которую можно назвать вечным возвращением. Пространство и время, среда распространения смысла, не могут быть лишены формальной доли без этого распространения смысла, которое тяготеет к вечному возвращению тем или иным образом, но всегда возвращая, т.е. проявляя и оставляя. Именно несократимый остаток остающегося обеспечивает свободу проявленного, хотя и не в арифметическом смысле, т.е. не с точки зрения механизма или физики, а в плане интуитивного основания осмысленности: черное это черное, а белое это белое (аксиома).

 

****

Не придется ли Мудрецу вправлять мозги "онтологическому системоводу", беря его речь, полную локальной фразеологии, и возвращая без нее? Ведь происходит взаимопроникновение, когда говоришь с человеком на "его языке". «Я, Платон, есть истина».

 

****

Должна быть сфера, создающая напряжение философа по всем направлениям. Ведь, насколько я понял, это напряжение создается другими тождественными локальными мирами и выходит в направлении одного казуального клише. Откуда сила философа?

****

Разделение на мышление и бытие в экзистенциальном смысле; мышление, рефлексия здесь воплощается в пределе, в монологическом голосе, способном посредством погружения индивидуальных событий в стихию не-знания трансцендировать их внешнюю обусловленность в свободу быть или не быть относительно них тому, кто или что их воспринимает. Экзистенциальное мышление располагается в области свободы по отношению к бытию и небытию. Я не знаю того, что я знаю, и это является для меня условием иметь свой собственный голос, личное выражение парадоксально, потому что, рождаясь, оно разрушает свою опору – безличную речь как связанную практическими и историческими условиями. Оно живет в рамках этой разрушительной работы.

****

Движение отрицания, нигилизма в экзистенциальном плане лежит в основе движения индивидуальности, образования внутреннего пространства (и внутренней пустоты), когда оно расчищается от взаимообусловленных смысловых цепочек, образующихся в результате социализации. В современном мире, – секуляризованном и деидеологизированном, социализация не заполняет всего содержания индивида, будучи только формальной. Под этим индивидуальным содержанием подразумевается сознательное наполнение, гласное, когда индивид полностью отдает себе отчет в том, чем он заполнен изнутри, благодаря тому, что в этом сохраняется система вопроса и ответа, сознательно поставленного вопроса и столь же осознанно принятого ответа, подкрепленного на том месте, куда он становится, внутренним согласием, признанием. За скобками этой идеальной ситуации остается все, что прокрадывается в индивидуальное сознание исподтишка, через неосознанное следование шаблону, оставляя неудовлетворенной потребность осознавать свое бытие. Когда это безответное стремление знать то, что касается меня и моей жизни вне всяких исторических условий, вырывается из-под пресса безличного автоматизма, оно разрушает его структуры, не заботясь о последствиях. Собственно, само это пробуждение индивидуального сознания, эта проблематизация индивидуального существования становится принципиально разрушительным движением, нигилизмом, прикасающимся ко всему, во что оно невольно вовлечено в своем бытии-в-мире, не для того, чтобы ассимилировать это, но с целью утвердить свое отчуждение, повторить акт несварения, извергнуть чужое для того, чтобы остаться ни с чем, в собственном "герметизме духа". Это нигилистическое движение основывается на движении к смерти, индивидуальной смерти, т.к. только в смерти человек остается абсолютно один. Несоизмеримость индивидуального уничтожения, его внезапность и окончательность, налагает отпечаток этой нестабильности и тревоги на все, с чем индивид, осознающий себя таким образом, имеет дело в обычной жизни. Любое частное действие и событие трансцендируется, становясь символом экзистенциальной ситуации абсурда.

****

Отрицание – первое основание забвения подвижного единства. Стремление заместить жизненную подвижность фиксацией, с одной стороны, и противопоставить ей подвижность, с другой, чтобы затем выводить одно из другого, делая тем самым централитет необходимостью, реальным, а смещение – случайностью, казусом, капризом, актом. Форма "Я", "не-Я", отчуждение, рефлексия, как объясняющие, обосновывающие факторы, с этой точки зрения есть только насильственная остановка процесса, иллюзия остановки.

Негативность  ↔ Нехватка

Избыточность центра

Творческая мощь

Двойное утверждение: одно вторит другому, повторяет, устанавливая точку отсчета в самом этом движении повторения, находя центр во множественном; т.е. такой центр, который никогда не "дан" сам по себе, и который обретается, только затериваясь, (как единый процесс). Пульсирующий центр, мерцающий, одним словом – живой.

 

****

Получается, что все мысли о Вечном были только историей внутриутробного развития мысли о вечном возвращении, которая теперь выходит именно из нутра на белый свет. Подобно Гаутаме Сиддхартхе при рождении, прохаживается по двору с рыком льва: «Я – Несравненный! Это будет мое последнее перерождение». Только теперь, говорит Ницше, настал час, когда мысль наконец-то воссоединится с волей, в чем, если прислушаться, слышны отголоски «Рождения трагедии…». Время начинает играть так, что автор и герой одновременны. Но как же это показать, явить? – Вечное возвращение! Если вернутся Сократ, Иисус, Спиноза и Шопенгауэр, то вернутся как вечное возвращение, и так же вернется Фридрих Ницше, и, стало быть, с уже шизофренической логикой, Фридрих Ницше есть "каждое имя в истории": «Это ли не Гераклит?» – «Нет… Не Гераклит. Это… тоже Ницше!» (шутка).

Мое одиночество в вечном возвращении беспредельно. Беспредельное одиночество – это предел экспансии вечно возвращающейся воли к власти: «И себя ты с себя уж не сбросишь».

И это в первую голову Ницше замечает среди мыслей. Суть мышления самого по себе – вечное возвращение всех вещей, потому что мысль не может оказаться дурной бесконечностью, и смысл ежемгновенно возвращает ее обратно, ко всем и каждой из мыслей. В происходящем в мире это разворачивается во времени, которое, таким образом, становится не выдумкой, не термином, не понятием, а самой волей к власти, волящей вечное возвращение, и в другом смысле "время" больше не употребляется!

****

"Языковая игра" раскрывает свой смысл в "форме жизни". Образ жизни как "поведение" и как "эстетический" образ… как чувственная достоверность и как отвлеченное мышление совпадают в некоторой непостижимой точке, точке творения мира… Точке вечного возвращения. Только в вечном возвращении мысль человеческая может достичь чувственной, волевой реальности и слиться с ней. Идеализм мышления должен быть полностью стерт. «Мысль о том, чтобы согрешить, есть уже грех» – эти слова Иисуса нацелены на такую же переоценку.

****

Путь мышления Ницше – это путь вечного возвращения. Последнее есть "внутренний мир человека" в самом прямом смысле. "Седьмое одиночество" Ницше, поскольку вечно возвращается, не может не стоять рядом с его ожиданием друга. Но вечное возвращение остается в седьмом одиночестве, беспредельном в нем. Седьмое одиночество остается в вечном возвращении, бездонным, как черная дыра. Отрешаясь от нее, мы видим вечное возвращение как феноменологию внутреннего мира.

****

Задача была поставлена: просто всесторонне рассмотреть некоторые идеи философии Ницше. Не то чтобы вскрывать все эти стороны и нюансы, а как бы в воображении покрутить их в пальцах, как вещицу, и, посмотревшись в нее, как в зеркало, оглянуться по сторонам. Вопросы:

1.                       Философия – это языковая игра философа, без правил, а игра красок, света и тени. Итог – новая форма или трансформация жизни, образ Жизни, внутренний мир, agencement, новое множество. Субъективный идеализм.

2.                       Этот центр эманирует в массовое сознание, "на улицу", этот центр зарождается как социальное предвосхищающее творчество.

3.                       Ницше и этическое мышление, как намек на этос определенных переживаний человека в мире. Вечное возвращение как фундаментальная идея внутреннего мира. Вечное возвращение в этическом переживании. Вечное возвращение как мир смысла.

****

Все вещи внутри – черны. Как сделать невидимое – увиденным, но невидимым. Воспринимать объект как таковой, не воспринимая восприятие внутренне. Но внутреннее восприятие встроено, как говорит Брентано. Избавление от внутренностей, от потрохов, – это  очищение, потому что все, кроме самого белого света, имеет некие вещи-в-себе. Но в свете нет никакой тьмы. Этот свет, раскалывая тьму форм, уничтожает их до полного забвения, самозабвенно. Не "нечто черное" предстает средой преходящих форм, как узких просветов ("просветов бытия" – Хайдеггер), а ослепительно белый свет непрестанно разрушает предметы, раскалывая их черноту, их душу – потемки; ведь все изменяется, все есть форма. Форма предполагает деформацию. Мы не предполагаем душу как форму тела, а вечное возвращение находим как душу деформации, как пред-находимое.

У Эдгара По есть рассказ под названием «В смерти – жизнь». Жизнь продолжается в портрете, в изображении на гобелене («Метценгерштейн»), в дочери Мореллы («Морелла»). Искусство делает возможным это. Искусство, чтобы нам не умереть от истины, от несокрытости. Искусство иллюзии и есть жизнь. Искусство иллюзии делает истину смерти – истиной жизни. Превращение воды в вино, воскресение – вот высшее искусство. Но если все творение принципиально самоценно, оно не должно воскресать ничем, кроме самого себя же от начала до конца. Творение творит самое себя, являясь "сотворенным, творящим", – но не творцом и тварью, а "и творцом, и тварью" одновременно, а это возможно только как вечное возвращение того же самого, где нет немыслимого, нет дурной бесконечности. Это конец, это исток, это здесь, это объект. Эти все выводы напоминают о позитивистском происхождении гипотезы вечного возвращения, но в весьма интересной точке, а именно: в принципиальном неприятии "дурных бесконечностей", которые, считает Ницше, "дурной тон". Стремление почти такого же характера, как идея "ЛФТ" (Людвига Витгенштейна) о создании предельно проанализированного языка. И, так же как и ЛВ, Ницше находит более динамичную среду в позднем периоде творчества, – волю к власти. Это понятие настолько же конкретнее "вечного возвращения", как понятие "языковой игры" или "формы жизни" конкретнее понятия "предельно проанализированного языка". В поздний период творчества Ницше скорее занимался критикой или "метакритикой" дурных бесконечностей и дурного тона, чем логической формой своего учения. Все дело в том, что этот самый "вкус" или "тон" и предстает у Ницше главнейшим проявлением воли к власти.

****

Нам кажется, что не было бы ни малейшего ГУЛАГа, если бы жертвы поддерживали такой же дискурс, как те, что плачут по ним сегодня (…если бы жертвы растекались мыслию по древу точно таким же образом, как оплакивающие их сегодня). Эти жертвы должны были думать и жить совершенно иначе, чтобы дать возможность плакать во имя их, думать во имя их, и давать уроки от их имени. Ими двигала их жизненная сила, а не их жалкий вид, их трезвость, а не их амбиции, их анорексия, а не их непомерные аппетиты, как сказал бы Золя.

****

Я беру современное русское общество. Антисоциальные группы обладают несравнимо большим идеальным движением, чем законопослушное общество в целом, в котором зависимость от материальных благ сплетается с колоссальной невротической предопределенностью несознаваемыми общественно-психологическими структурами. Отсутствие реальной заинтересованности, нужды в духе и осознании обуславливается стабильностью внешней жизни. Это противоположно постоянному поиску и развитию, имеющему стимулом пограничную ситуацию.

****

Наше обычное представление пустыни связано с образом ненасытного завоевателя природы, представление пустоты – как земли для возделывания. Нам действительно не достает зерна Дзен. Эти представления относятся к смерти, они возможны только там, где план имманентности (который тождественен желанию) не находит себе места и условий своего построения. Но если он есть, то даже разреженность частиц, замедление и иссушение потоков оказываются частью желания, самой жизни желания, не отмечая никакой нехватки.

****

Маркс никак не мог понять, что не существует никаких сущностных сил человека, в том смысле, что эти силы были бы "лучше", "моральнее", чем те, которые их порабощают. Силы бывают активные и реактивные, а не "сущностные" и отчужденные.

Значение "прогресса", имеющееся в материальном базисе, "диалектически" переходит в значение нравственности, манифеста (идеологии).

 

 

****

Сознание – это свойство человеческой психики, на основе которого строится весь собственно человеческий способ бытия. Сознание также определяется как способ отражения мира в голове человека. Когда говорится, что человеческому способу действий присуща сознательность, то под этим подразумевается, что человек может описать, объяснить, оправдать свои действия. Как сказано в «Йога-сутре» Патанджали, после прекращения деятельности сознания, руководимой многообразными импульсами, которые, будучи связаны с материальной природой, окрашивают сознание или ум таким же образом, как цветная скатерть окрашивает стеклянную подставку, у йогина еще могут оставаться отдельные мысли вроде «я есть» или «я знаю». Подобные мысли могут относиться к тому, что называется самосознанием: т.е. имеется в виду единство сознания как представленное в качестве компактной единицы, такой, как "Я". Кант называл сознание трансцендентальным единством апперцепции, имея ввиду то, что сознание объединяет все чувственные данные и логические основоположения, по которым оные интерпретируются, в целостный мир опыта, познания. При этом существенными свойствами сознания Кант считал, во-первых, схватывание объекта, во-вторых, воспроизведение его образа, и, в-третьих, его узнавание, идентификацию. На наш взгляд, самой общей и существенной характеристикой сознания является его связь с объектом, внешним миром. Как бы она не объяснялась в различных концепциях. Что касается самосознания, то это понятие связывается с процедурой рефлексии, отражения осознания в самом сознании как такового. У Гегеля самосознание связывается с отражением и определением личности с точки зрения общества, с диалектическим движением воспризнания лица и Другого. Таким образом, самосознание является обратной стороной или этапом в развитии сознания. Сознание без самосознания может быть названо "потоком сознания", откуда уже рукой подать до бессознательного. Введение данного термина в широкое употребление было произведено философами Шопенгауэром, фон Гартманом и основателем психоанализа З. Фрейдом. Понятие бессознательного противопоставляется сознанию и оказывается серьезной темой постольку, поскольку бессознательное признается основанием человеческой жизнедеятельности и вытесняет с этого места сознание. Фрейд сравнивал то новое, что он сделал в психологии, с коперниковским переворотом в астрономии, если считать Солнце бессознательным, а Землю – сознанием. Процессы, протекающие в бессознательном, не доступны наблюдению сознания, но при этом оказывают решающее влияние на его деятельность. Изучение бессознательного производится через расшифровку "кодов", через которые оно дается познающему уму.

 

****

Вы – соль земли

Существо становится истиной

Истина живого должна быть живой,

Должна быть существом.

Это своего рода пантеизм, когда атрибуты Бога разливаются не в природе, а в будущем человечества! Неким странным образом это будущее, Сверхчеловек, распространяется на прошлое и настоящее в виде вечного возвращения того же самого. Ницше знает, что речь идет только о сознании, и поэтому видит другую концепцию как опасность. Тайная связь сознания со временем делает возможным взаимовлияние. Если время понимается как эсхатология, это и значит бытие эсхатологии. Если время понимается как вечное возвращение, то это и есть вечное возвращение. Если критерий истины – ценность, а ценность происходит от воли к власти, то истина становится произволом, насилием одних над другими. Насилие всех над всеми – вот каково отношение справедливости и благородства. Слово и дело. Именно потому, что Ницше видит потрясающие ум перспективы своих идей, он и заключает к их истинности. Это и есть перспективизм.

 

АрхиБорхес

Среди страстных увлечений человечества, возникающих, как сказал бы автор категорического императива, с необходимостью и всеобщностью, назовем такие, как Вечный Двигатель, Машина Времени, Река Смерти с перевозчиком, Загробный Мир, Философский камень… Ницше чудовищно видоизменил одну из них – Сверхчеловека. Он не может быть нереальным, как американский Superman, и потому не может быть действителен, согласно Марксу, материален. Никто не оспорит, что от начала и до бесконечности, идиоматически именуемой (в языковой игре Витгенштейна) «сколько угодно», он идеален. Но идея какой же вещи он? Идея человека? Идея Бога?

Бред неологизма» – так в психиатрической практике именуются слова «Человекобог» и «Богочеловек». И в самом деле, если повторить «Человекобогочеловекобогочеловекобого-человекобого», получится Бред, возможно, бред неологизма. А вот бред отношения и воздействия, похожий на театральные пасы факира железной рубашки «Цигун», возникает вместе с первым. Возникает вместе с первым, ибо «В начале было Слово…», Элохим, «Ом Мане падме хум», «Гатэ гатэ парамгатэ парасам гатэ бодхи сва» … «Also Sprach Zarathustra». Загадочная ницшевская Шакти, «Wille Zür Macht», в экстатическом видении провидца объемлет небо и землю, подобно ветру. Не так ли и Сверхчеловек, оседлавший ветер, дитя, побеждающее льва, победившего дракона, что возымел в верблюде? Сверхчеловек шумит как электричество, субстанция Громовержца, скрежещет, как металлический пропеллер вечного двигателя. «Левиофан» Томаса Гоббса, материалиста, уже начинает проявлять новые силы физики, притяжения и отталкивания, и равноускоренное движение, а также силу трения. В Сверхчеловеке или сила трения исчезает, так что вещи начинают скользить относительно друг друга, или дионисовы жрицы кидают в давильни виноградины «истины в себе» Бернардо Больцано. Все течет, все изменяется, по усам текло, а в рот не попало, текло по трагической константе человеческого лица, а внутрь, в себя-то и не залилось. Не исключено, что философ, подобно статуе Кондильяка, который постоянно напоминает, мол, поставьте себя на ее место, т.е. признайте, если хотите узнать, просто не имеет такой способности. Звездное небо над головой с исчезновением морального закона остается наедине с Ницше …Где? В голове? Или же в сердце? В шишковидной железе, подготовленной для этой цели Рене Декартом, обманутым богом, как читатель – Кондильяком. Грубый маэстро Фихте орудует Фауст-патроном вместо дирижерской палочки, круша все вокруг с криком «Не-Я! Не-Я!» Позади обоза тусклым взглядом скучает в небо Мориц Шлик, бормоча ряды протокольных предложений. Протокольные предложения размножаются, как земноводные, в смысле дурной бесконечности, а Сверхчеловек парит над всем этим, как Плерома, множество всех множеств, и Ницше поет: «Как из единого многое, многим единое прорастает!».



Возможно, само понимание духовности, как бестелесной, чуждой форме. Ведь представление современного человека о душе никак не останется без удивления при столкновении с аристотелевским «Душа – это форма тела», – окажется родственным идее "внутреннего мира", "внутренних побуждений", внутреннего порождения как отдельной, высшей, целевой формы существования по сравнению с внешним как средством и полем деятельности – «Пуруша, знающий поле, господин»…

«Изменения вещей доступны здесь только ощущению и восприятию, а никак не мышлению», «это разлитость по всему миру, по всей природе и обществу, это какое-то бушующее море чудес, в котором нельзя найти никаких законов или хотя бы твердых контуров, в котором все построено на сплошной неожиданности, на хаотических возникновениях и исчезновениях…» – писал Лосев. Вот ведь какие изменения доступны восприятию, не то, что мышлению.

* на главную страницу *