ИРРАЦИОНАЛЬНОЕ ИЗМЕРЕНИЕ

ДЕЯТЕЛЬНОСТИ[1]

 

Иррационалистическая картина деятельности основывается на внимании к деятельности как к процессу, а не как к плану. Что-то уже происходит, творится, и если мы не «включимся» в происходящее целиком, – не произойдет с нами ничего реального, а реальность – это движение. Иррациональность движения хорошо выразил Кьеркегор: «В логике всякое движение является имманентным, в глубоком смысле не является никаким движением, само понятие движения есть трансцендентность, которая не может найти никакого места в логике» [1. С.70]. Конечно, мы никак не сможем оказаться захваченными действием, не потеряв самих себя, не рискуя. Этот момент является зерном иррационализма, которое есть и в гегелевской диалектике. Однако у Гегеля это движение остается иллюзорным, потому что служит, в конечном счете, цели самоутверждения (сохранения себя) [4].

Рациональная структура деятельности – понятие, связанное с рассмотрением оформления деятельности в ряд теоретических положений, которое следует отчужденному взгляду на деятельность как на выполнение определенных схем, совершаемое при помощи абстрактно понимаемой силы (рассматриваемой только в аспекте экономии). Деятельность рассматривается как общественно институционализированная и абстрактно-практическая, т.е. функционирующая в индивидуальном, конкретном исполнении на основе абстрактно-общественных схем и утилитарно-практических целей, которые занимают ключевые позиции в этих схемах. Деятельность, в таком случае, только выполняется кем-то, как то: оператором, агентом деятельности. Возникает потребность, ставится задача, определяются средства ее выполнения, разрабатывается план деятельности, и затем к ней «приступают», если не перепоручают кому-то другому и не «откладывают». По ходу деятельности возникают новые проблемы, но их решение уже подготовлено в графе «учет обстоятельств». В целом такое понимание деятельности справедливо будет назвать условно-рациональным.

Иррационалистическое понимание деятельности настаивает на необходимости обратиться в первую очередь к силам, отношение которых пластически характеризует процесс или среду, в которых деятельность производится, до всяких интеллектуальных схем, оформляющих деятельность в нечто ставшее, общее, абстрактное. Именно отношение сил определяет возможность деятельности как таковой (если эта деятельность не придумана нарочно), а с силами мы всегда сталкиваемся, когда они уже действуют, и, следовательно, не экономика только (и не в первую очередь) помогает в вопросе сил, но главным образом политика: «До Бытия уже есть Политика» [Ф. Гваттари, 6].

Реально действующее желание (воля, порыв), – именно этим элементом здесь заменяется «потребность», как некоторая нехватка чего-то, осознанная умом в качестве «проблемы», – никогда не дожидается «теоретически-познавательной» команды «приступать». Только уже в ходе происходящего процесса деятельности становится более или менее ясным выражение ее смысла в рациональных терминах (рациональных, на этот раз, в том смысле, что здесь образуется теория, обработка мыслью; в отличие от условно-рационального такой подход может быть назван актуально-рациональным). Иррационализм не отвергает мысль, а только делает мысль независимой от разума и его условий (как сказал Ницше, мысль приходит, когда она того хочет, а не когда я того хочу). Так понимаемая деятельность связана с фигурой деятеля, как такого существа, которое воссоздается в процессе деятельности из компонентов и отношений конструкции оригинального желания (порыва). Деятель – это личность, если подходить с позиций актуально-разумного описания; личность, в которой не усматривается ничего мистического, вечного или «внутреннего»; личность – значит средоточие чувствительных линий, на которых существо распространяется в пространстве деятельности; личность – конструкция творчества, наблюдаемая со стороны, обнаруживающая себя – в своей самоорганизации активности, – а не «душа – потемки». Все понятия несут здесь смысл выхода во внешнее пространство становления в отличие от того упрямого движения все глубже и глубже внутрь понятия, которое характерно для диалектики.

Никогда заранее не известно рассудку, что в деятельности является формой, а что – содержанием (целью). Деятельность – это создание монолитной среды, способа существования, и деятель как личность формируется в процессе деятельности подобно тому, как рыба формируется водной средой. Поэтому все проявления деятельности, – «концептуальные» и, равным образом, "формальные" ("внешние"), – еще до этого рационального разделения несут равную нагрузку значения, создавая режим знаков данной деятельности.

Режим знаков – это то, что поддерживает целостность деятельности, подобно тому, как ритуал «поддерживает» миропорядок.

Например, если объяснять происхождение наскальной живописи магической практикой (изображение сцены охоты с целью обеспечить удачу в реальной охоте), то возникает вопрос, как абстрактная магическая идея могла побудить рисунок как процесс. И охота в данном случае предстает только как обеспечение существования, не как способ существования. Начисто элиминируется активное качество деятельности, остается лишь реактивность. Но ведь само совершенство в бросании копья не вынуждается потребностью, а происходит спонтанно, органически в процессе практики. Это начало возникновения культуры данной практики как чего-то, вырастающего из нее самой, вокруг нее самой как особого рода деятельности. Идеальное в рисунке – это совершенство изображения самого события охоты; а для этого необходимо полное вовлечение художника в процесс этого события, внимание к нему как к чуду живого свершения. Вот, приблизительно, как выглядит картина деятельности.

Сцена охоты. Копье – орудие, цель – животное. Есть еще и в другом смысле цель – пища, но это цель человека в таком же «отвлеченном» смысле, как животное – цель копья. Для того чтобы изобразить сцену охоты, нужно представить ее как такое событие. Но если это представление не вызывает полного, телесного, мускульного вовлечения деятеля, – рисунок не вызовет интереса; проще говоря, не будет нарисован. Изображение охоты – это некоторое изменение процесса охоты как деятельности, но все ключевые моменты остаются на своих местах.

Сцена охоты. Уголь – орудие, цель – изображение. Есть еще и в другом смысле цель – внешняя поверхность, на которой запечатлевается сцена охоты, среда, в которой происходит процесс. Пока процесс происходит, единственное, что имеет значение – это совершенство его выполнения, искусность действия производимого желанием, в котором собирается и вызревает (по ходу практики) его смысл.

Таким образом, ключевой характеристикой действия можно назвать его намерение, как то, в чем наиболее совершенно выражается все, что это действие означает в практическом и культурном смысле. Культура действия есть то, что улавливает связь данного действия с универсальностью совершенного действия вообще, как чего-то, что предстает сосредоточенному на выполнении деятелю как идеальное. Практика есть чрезвычайно суровая школа, и в ней вряд ли легко будет найти место магии в технологическом аспекте, без того сосредоточения намерения (сознательного или бессознательного), которое и объединяет деятеля и деятельность, а также направленность деятельности, в нечто неразрывное.

Фактически, это перевод действия охотника в действие рисовальщика на уровне мускульного усилия, координации движений, глазомера и других подобных характеристик. Перевод одной системы действий в другую и создает, на наш взгляд, деятельность как культуру. Перевод действия фактически означает его трансцендирование из деятельности природной в деятельность культурную. Там, где действие не переводится, сохраняет однозначность, деятельности нет, нет повышения уровня жизненных взаимодействий; там – царство хищника.

Это деятельность множественная, отвечающая формуле «PLURALISM = MONISM», деятельность, распространяющая свои разветвления во всех направлениях, «начиная с середины». Режим знаков – это система самопреобразования деятельности, которая «переводит» деятельность автоматически и непрерывно, бессознательно и актуально. Существует ассоциация деятельности, которая выражается телом прежде, чем ум рационально объяснит ее. Эта переводимость деятельности приводит, в конце концов, к заключению о единстве мира гораздо раньше, чем идея о нем сформируется в уме в виде философии, и единство мира становится объектом заботы раньше, чем сформируется идея о необходимости поддержания миропорядка. Именно действие изначально определяет идею, а перевод действия впервые дает ей жизнь. Рефлексия – это шлейф деятельности, а не прожектор, направленный на нее.

Каким же образом деятельность трансформируется под влиянием идеального? Только в том случае, если идеальное есть внутренняя статья самой деятельности, в соответствии с которой она строится.

В процессе деятельности вырабатывается основа всякого знания. Перевод знания из сферы деятельности (сферы непосредственного, интуитивного функционирования знания) в сферу теории является вторичным. Он совершается либо с целью трансляции методом массового тиражирования, либо с целью распространения деятельности на область, пока еще не являющуюся объектом, а только полагаемую в самовозрастающем намерении деятельности (когда накапливается определенный потенциал энергии, превышающий актуальную потребность в ней). В последнем случае деятельность называется интенсивной. Однако знание, не сопровождающееся повышением уровня энергии до критической точки в процессе интенсивной деятельности, не способно прорваться в новые миры деятельности, а может лишь тиражировать и зацикливать наличную массу энергии в ограниченный континуум, движение в котором становится неким фарсом. Концепции, построенные на основе противоречия понятий, характеризуются откачкой энергии деятельности как самостоятельного интенсивного движения и развития в сферу реактивного теоретизирования, замыкающегося в своем собственном движении и затем пытающегося навязать его схему внешнему процессу активного действия. Такие концепции, как правило, дуалистичны.

Литература

 

  1. Мудрагей Н.С. Рациональное и иррациональное: историко-теоретический очерк. М.: Наука, 1985.
  2. Ильин И.А. Философия Гегеля как учение о конкретности Бога и человека. СПб., 1994.
  3. Ницше Ф. Сочинения в 2 т., М., 1990.
  4. Танатография эроса. СПб., 1994.
  5. Deleuze G. Nietzsche & Philosophy. NY, 1983.
  6. Deleuze G., Parnet C. Dialogues. NY, 1987.

 



[1] Культура деятельности. Межвузовский сборник научных трудов. Ростов-на-Дону, 1999. С. 23—27.