* на главную страницу *

                   БЕЛАЯ ТЕТРАДЬ


Спасибо

Джиму Моррисону

Михаилу Лаптеву

Виктору Цою

Владимиру Маяковскому

Владимиру Набокову

И всем остальным

 

 

 

 

 

 

 

 

Книга пути

Отражение в окнах и банках

Листвы дерева в чашке чаю,

                             увлажненное паром.

Отражение чашки в полировке стола.

Впечатления.

Лужа высохла, и столб

электрической передачи

                      скрылся в ряду других,

стоящих вдоль железной дороги.

Та же неровность на асфальтовой крыше

заполнится водой, когда пойдет дождь,

и ты снова увидишь этот рисунок.

Звездная пыль к ночи засыпала снегом комнату.

Знак усталости, горячий лоб и воспаленные глаза.

Наконец-то мы засиделись.


Солнечный сон

 

В солнечном свете

                     укутанный

младенец

                     у окна

троллейбуса.

В мозге цветовые

Пятна солнечного

                         света

сквозь закрытые веки;

Солнечный сон.

В его мягкой голове

Не по дням, а по часам

И мгновениям

Квантов света

Растет зеленый стебель.

Выброс! Вверх, из

Позвоночника,

Выброс крови:

Шум крови в ушах.

Солнечный свет

Сквозь закрытые веки.

Журчанье родничка,

Принимающего энергию

Органической жизни

Из воздуха

Наступающей весны.

Родничка полынья зарастает,

Стебель растет вверх.

Скоро он проломит

Закрытую голову

И выйдет на свет.

Будто сквозь асфальт

Пробивающаяся трава.

Олень Мюнхгаузена

С вишней во лбу.

Солнечный сон. Краски

Пятна под веками

                 пульсируют.

Он – монстр жизни.

17.2.92


***

Бобслей совершенен! Взрывы

Атомных структур

Затягивают в бездну микромира.

Уверенное внимание

И электрическая напряженность

Готовности энергии.

Готовность к точному удару

В человеческом теле –

Христос, Дали,

Брюс Ли…

Мифология ядерной физики

Целесообразная точность движения

Любовь к геометрии. 

 

***

                                             Нарочно оставлены на столе мною развалины

Отражений

Архитектура сливается в дудочку

И, способная утечь, – уходит

                                          в песок

Закрываются двери моего магазина

Волки, воющие на войну, остаются терзать

Ненасытный студеный пустырь,

Залатав дыру разноцветными лоскутами,

Путник провалился в бездонное синее небо,

И горящее солнце проникло в нагрянувший сон,

Разжигая бескрайнюю сердцевину

Неустанного жара.

 

Тает и снег, и воск, и металл,

Млеет взор в обстановке пещер,

Проникновенные строит лучи на стенах.

Раскалываются целые океаны,

И текут синим огнем льда

К полюсам, и зеленой живой водой в пояс.

 

                           ***

Странный экран –

В стороны стиснутый вид

И оттиски желтых лучей

Граненных оплавленных лун.

Тает гранит,

Капли ползут,

Как сверчки из-за печки,

Просверливают огни

В белом свете

Вдребезги полюс магнит

Оставляет следами

Сходя ледниками слюды.


Нейтронная бомба

 

Время каплет за шиворот,

роет, как крот,

и пространство дает

От ворот поворот.

 

1

Пустые улицы, омытые дождем,

Покрыты толстым слоем тишины.

Плывет под небом туча,

как ломоть ржаного хлеба

в холодном молоке,

черно-сиреневым кадилом

в руке

           у вымершего Бога.

Се Ноев Цеппелин,

как тень, распятая на мачте

Летучего Голландца.

И вот еще какой-то ракурс:

Лягушка,

      с видом фараона распластавшись,

на воде, течением несома.

 

2

 

О боги, как давно это было!

И было ли на самом деле.

Иль это память мягко стелет

волну поверх скелета мели,

в мешок упрятывая шило.

Ведь ты пришел к себе же на могилу.

 

3

 

Белее

       снега холодильник, что урчаньем

стремится кошке подражать.

Но ты его услышишь лишь тогда,

когда затихнет он.

Узнаешь ли, где звон?

Не дай холодным лезвием

                                        отчаянья ножа

Разжать зубовным скрежетом года.

 


4

 

Весною шли дожди,

и ноги, и колеса оставляли

в грязи глубокие следы.

Теперь на летней солнечной тропинке

увяли

          зла цветы. –

Они как веками покрытые глаза,

мгновения – веками,

Слово – песней...

Вот так заплывший глаз, лилея синяком,

меняется в лице, и, отцветая,

коричневеет и желтеет.

 

5

 

Я слушал собеседника, спиною стоя,

облокотившись на перила пирса,

наблюдая за морской волною.

Все было как в кино.

Я помолчал, затем оборотился,

чтоб взглянуть в глаза, и тем поставить точку.

И странно было видеть там пустое место,

и ни души кругом.

Уж все следы – простыли.

 

6

 

«Уотерпруф», – подумал ты.

«Как много water утекло с тех пор»,

промок до нитки, все узлы с которой

слизнула языком корова с выменем пустым.

А на музейных стеклах пыль сухая, как очаг,

Так неостановимо остававшийся все дальше.

 


7

...Ошметком пены глыб всемирного потопа

он вылетал, как пробка из бутылки,

которую не разольешь по стопкам, –

клочок бумаги в ней, и письмена как жилки

осеннего листа.

Он вылетел, как паровоз с моста,

и канул.

Не будучи гусем, остался мокрым,

когда вода ушла из ванны.

В безмолвном мире

в который раз уж вешний дождь

ему напомнил то.

Он Вечный Жид, он парус одинокий,

в архитектуре дома

                      места не нашедший гвоздь,

из старого календаря листок.

 

8

 

Так,

        целый день, пробродив средь холмов,

Там,

         куда не доносится лай собак

                                             и крик петухов,

Находишь под ногами карту. К примеру,

                                                        даму пик.

Истертую песком, как «быть или не быть».

Как высохший родник.

Стоишь над ней, как вещий князь Олег

над черепом коня.

И странным звуком рвущейся струны

растолкано пространство.

Но ветер заметает все следы.

 

(Апрель – май 1992-го)

 

 


***

 

Хрупая снегом под русскими звездами,

Дорога эрегирует навстречу.

Отрезанный от боязливых дней

                              ночными поездами. –

Как говорится, инцидент исперчен.

 

 

***

 

Забудьте имя мое,

сгорите мой паспорт и лик.

Войди в меня бытие

Возьми меня в чащи, родник!..

 

30.05.92

 

***

 

Ап! Я покидаю дождь и стольный град

                                                   на рассвете

Я – безымянный арап.

В моем узелке небесная манна,

А вокруг головы – лен.

Я встал сего дня до дна...

В этот год я остался без видов

На спрятанных клевером гадов.

В юг канет петит голодного визга прерий!

Я – соль аллюра рока,

Сом в нюансах логова,

Река войны холодных инозевных снов.

Скрипит овес бутылки.

Град клином саги в щеку.

Я – глаз свай

Из сизых легенд.

1991

 

 

***

О шорохи ложа нехоженых

меда сот сочащихся

кленового лона природы

благородии крон красного

крика птицы клюквой

калины кусты патриция

шорохи лона некошеного

хорошо.

1991

 

***

Когда-то я, с Набоковым вприсядку,

Вновь перешел на вы, обогащенный кругом.

Однако, выйдя за пределы ложи,

Я снова перешел на ты, на мы.

Потом меня уткнуло носом в я,

и я понял, что я – это движенье от тебя.

Я верю иногда: весь мир и пустота

существовали, чтоб когда-то

В потоке дней чужих задеть, затронуть

и тихонько

вдруг

Она в нем царственно дает понять.

1991

 

***

 

Небо сине до сырой земли

Пригнул,

Испил неба, сел на облако верхом,

Распрямилось березкой, и улетел к Востоку.

 

Июнь 92-го

 

 

Гррооо...з...

 

Купол неба подкладкой

                                    мрамора глыбы                                        

выложили.

Исполинский сидел младенец

     снаружи,

Катая по тверди шары и

                                        кубы.

Расчищая под дикий танец

                                        место,

Звезды двигали мебель по листам

            жести.

Трещины огнивом трепещут.

Наэлектризованная черная кошка,

                            гладкая и сухая,

Землю бичует пластами хвостов,

Затягивая в ядерный ритм ударов.

Но утихая, утихая, –

          – утихая.

12.06.92

 


***

 

Он идет. Смывая со склер поволочку,

Забирая меня в мой вековечный дом.

И я вновь, как у Брэдбери, человек песочный,

Несомый в ладонях дождя неочерченный ком.

Вот он, кто омоет пыль с новорожденных веток

И проймет мою душу до самых – до самых корней.

Превратив в реководоросль прутья моей грудной клетки,

Дождь размажет меня по кирпичной стене.

                                                            Когда вспомню о ней.

12.06.92

 

 

Корень Неба

 

Репьем из прорези могиканьего глаза

                         на бледном лепестке лица

впиваясь

в раскрывающиеся сверканием спиц зонты змей

Треском

камня в руке первобытного человека

древка команчского томагавка

черепной коробки Дон-Кихота

                            Ламанчского

Жгучие струи,

стекающие по грудной клетке ночного дождя,

обтянутой молочной кожей грома.

Ветер

         извергает золотые жилы семени

                                          в распростертую Долину

Огонь очей Владыки Жизни

                                           озаряет

                                                   побеги воды на лике

                                                     Гайаваты

Сетью

           кровеносных сосудов рук

                                      воздетых к небу,

                                      бурлящему комьями грозы.

Черной пропастью разверстая

             пасть драконья

Кроной гроздьев огня венчает купол холма

                                                электрической сетью оплетая

                    прутья клеток головного мозга –

                                                                винограда лозой –

                                                                               древо мифа,

Змеиным броском

                           застывшей лавы,

Вплетаясь в листья дерев.

1991


***

 

Весна, и в воздухе разлиты

Акации цветенья и березы розы,

А на Патриарших – масло Аннушки.

Лоскутами блаженства небесные плиты

Обрамляют фигуры домов, словно лозы,

Скрепляя все предметы прозрачнейшим эфиром.

В сиянье Солнца,

Коего бутон раскрылся, как Лолитин клитор,

И по миру пошел светом божественно вездесущим,

Нигде не уловимым,

Как заяц солнечный апрельский,

Который ходил сам по себе,

От Солнца щедрого отпочковавшись мигом.

А ведь утром ранним

Солнце сверкало червонного злата монетой,

Осыпанной тюльпана лепестками. –

Огнь утра весны – есть осеннего утра ткань.

Прямоугольниками сини небо спето –

Лежит на гамаке-батуте

Трамвайных проводов

Как бабочка, готовая лететь при дуновенье ветерка,

Отражаясь в стали рельс,

Похожих на сухие лужи тверди льда

Стрелою ручейка.

И мимо проходящий поезда состав

Пустых платформ несет божественную легкость.

 

                         19.05.92

 

 


***

 

На Юг! Зрачками в радужке припасть

К сосцам поющей в небе.

Навстречу Солнцу воспарять, как Леонардо,

Хватая ртом планктона тонны

В молочно-теплом море.

И разбиваться

О раскаленный камень скал.

Чтоб кровь сейчас же, закипая, испарялась

Медузой на камнях.

И чтоб мой череп

Служил бы пиршественной чашей для отшельника,

Который есть не кто иной, как я.

 

 

***

 

Несомый водами мирового океана Весны,

Я всецело собой представляю каплю,

В которой светятся удивительные сны –

Глазурью неба – блюдца в манне

Облаков. У меня – ни покрышки, ни дна.

На поверхности волн распластавшись

Лепестком акации, я в гуще поднебесья

Мгновенно–серебристо разлетаюсь на десять

Тысяч сверкающих осколков,

По хрустальной тверди

Разбрызгиваюсь вдребезги

Кристалликами глаз.

 

 

***

 

Зеленым и желтым сочится земля,

Луч Аполлона вытягивает жилы из почек

Диониса, раскрывающихся фаллосом,

Лону неба внемля,

Сочно, властно.

Так раскрывается,

В смятенье чудном,

                                   Бог,

Когда в весеннем небе разлит Винсент

                                   Ван-Гог,

А в воздухе розовый запах акаций.

 

Апрель 92-го

 


***

 

Небо – расписной фарфор китайский.

Белой розы лепестками облака

Рисует ветра кисть.

Закрой глаза. Внутри тебя шелка

Струятся, будто тонкая рука

По клавишам немого пианино.

 

13.6.92

 

Поезд

В декабрьскую ночь, под Новый год,

Наш паровоз летел вперед, в провалы бездны.

Я ехал к бабушке в деревню. Параллельно

Снаружи мчался световой квадрат окна.

Я вышел в тамбур и, прильнув к двери,

Впечатал силуэт в квадратный отсвет,

Как бухту тьмы, вдаваясь в островок,

Впадающую в ночь. Как будто диафильм...

И светотень ныряла, как дельфин,

По встречному составу, и по рельсам,

По ветвям, и по сугробам...

Я раздвоился, став объемным. Странная двоякость–

Уют вагона и опасное раздолье перегона,

Куда я тень забросил,

Словно волосы по ветру.

Ты, мой ночной двойник, мой резидент!

Друг друга понимаем мы отлично

И можем разговаривать, мысль не сдавая

В душный плен голосовому безразличью связок.

Нюанс блаженственен: там, и в то же время здесь.

Попробуй-ка, разлей водой двух зайцев!

И потому так хорошо.

В ночи, развернутой пространством чуда,

Дремучий пьяный лес на бархат неба лез,

И, одеялом в пуговках избушек,

Степь за собой тянул. Смешалась гуща.

И я себя ребром почувствовал в хаосе. –

Уже не различишь, где Русь,

А где – Вселенная.

15.6.92

 


***

 

Пастельный вечер, но прозрачность акварельна.

Густое небо пышет гроздьями сирени.

Темно-зеленые деревья, перегнувшись

Чрез край заборов, мед листвы сливают грушей.

 

15.6.92

 

 

***

На финишной прямой,

Опустошенный возвращением домой,

Катастрафичную развилку

Увидел я, как сень трюмо,

Крадущего взрывную жилку.

И я вошел в прорыв травы,

Вспотевшей ноздреватым снегом,

И видел изнутри клювы,

Развернутые мехом века...

Роженица лежит на въезде в город,

И по ее раскинутым ногам

Жалкими каплями пота бегут тараканы

                                                          машин.

 

17.6.92

 

***

Когда все краски рвотой выйдут из души,

Последняя змея нутро покинет

И голос пропадет, – пиши.

Вставай с предательской перины!

Бутылку – воском, и – в стихию,

А сам – на угли, на горох,

на стенку лезь, – все будет впрок.

И волосы в слезах измой сухие...

Очистись, и, пустой, вбирай в себя дожди

                                                             косые.

 

21.6.92

 


Лето

 

Конец дня.

Болью в трупе гниет червь жары.

Матовое светило испаряет яд атмосферы –

Утопленник в собственной желчи.

Город. –

Изнутри зеркала промокательной бумаги

Стошнило

огненное чрево преисподней.

Пламя вырвало копотью.

Гляди в воду, рыбак –

В небо брюхом – косяки расплаты.

(Те, кому рисом опарыш).

Катастрофично

Валятся на тебя неподвижные стены,

Колодец, замкнутый круг,

Вторгаются чуждые вещи.

Простынею обернутый глиссер –

По дымящему асфальту катком –

Прет между лобных долей.

Тупой нож меж зубов.

Некуда! Некуда.

Некуда.

 

Июнь 92-го

 

***

 

Пианино –

Это пот балерины,

Это осень под сенью рутины,

Это сладь перегноя,

Это комната –

Четыре стены и обои;

Оцепенело, свежо и аскетично так.

 

Июль – август 92

 


Земля и космос

 

I

Небосвод скатывается за гребни холмов.

Горизонт здесь – китайская грамота:

небо так же близко и ясно,

как эти холмы.

Холмы и небо: словно инь и ян.

Зеленый и синий –

один на один, наедине.

Мир здесь – терновая ягода с наполовину

содранной кожицей

неба.

Под ней – волокнистая мякоть холмов,

что играют мускулами под шерстию трав

на ветру.

Вытри небесный

налет

на ягоде терна, –

обнаружится космоса бездна

черная,

как под снегом – лед.

 

II

Уперевшись в облака рычаг,

ветер вертит небосвод,

как лошадь – жернов.

Купол вращается, будто замок сейфа.

Когда стрелка опишет последний круг,

заскрипев, откроется дверь в ночь.

Таким образом, день – часовая мина;

детонатор – закат – взорвет небосклон

в его терновом налете,

и когда осядет осколочная пыль вечера,

откроется безбрежная полынья

в космос.

 

Август 92-го


 

Открой!

 

Сегодня неба купол

Расписан Рафаэлем. –

Кувшин души откупорил

И рухнул света шлем.

 

И клочья облачков тотчас

Тот свет в себя впитали,

Как пузырьков звенящий газ

В шампанского бокале.

Хрусталиками синих глаз

Рассыпавшись по небу,

Собой дефект являя масс, –

Алмазов полный невод.

 

Невидимый художник!

Где тайная тропинка

Туда, где мед без дегтя,

И жемчуг без соринки?

 

17.8.92

 

 

Blues WC

 

Туалет. Здесь ты можешь остаться один.

Выключи свет. Здесь ты можешь остаться собой.

Здесь ты можешь остаться самим собой.

Здесь ты можешь стать тем, кто ты есть.

 

Вслушивайся в утробное звучание сливного

Бачка и шум лифта за тонкой и

надежной стенкой. Лифт – озаренная лампа

в картонной упаковке.

 

В нирване туалета ты завяз, как завязь

В косточке; и тусклый свет окошка

смежной ванной комнаты кладет,

как ложечку из чайной чашки, на экран

сознанья образ: мякоть абрикоса.

 


 

***

Ты живешь на окраине города у

обочины путей сообщения – шума

алюминиевых самолетов, затихающих

к разреженным слоям атмосферы,

и поездов, не подающих вида о

тайне родника железнодорожной воды,

что в них.

 

13.8.92

 

 

 

Равноденствие листвы

(два отрывка)

1.

 

Тени зеленых дробят

                  солнечный свет желтых,

                                       что уже на земле.

Лето село на мель.

Листопад

               через пару недель

                                        одолеет, –

                          и эти сольются с своею

                                                            тенью.

И станут – прель.

А пока

         осень под летней сенью;

шаткое равновесье

                  выталкивает человека.

Здесь

       слишком мало в каждой половине,

                           чтобы дать приют душе,

                                               уют каминный

                                                                  – телу.

И лучше стоять, как деревья, одервенело,

                                        чем сидеть между стульев,

                  как говорит расхожее клише.


 

2.

 

Деревья голы, листья пали ниц.

Один артист играет – ветер

И в августе, и в феврале, –

Обоих продувает насквозь.

И с равномерностью равнинной

В саду лежат на стынущей земле

Недалеко от яблонь яблоки.

Лежат распределенно, как в ячейках,

Но без ячеек – сюрреалистичней.

Как будто ядра атомов – в хаосе

Из смятой кристаллической решетки,

Гонимой ветром в голи поля.

Лежат, рассыпано-рассыпчаты плоды,

Как по столу раскиданы из вазы,

Ветром опрокинутой, цветы.

Лежат осколочно и шахматно-сурово.

И – будто крошки по столу, наутро

После летнего ночного пира.

Что за погода, что за день!

В себя вобравший злато листопада,

промозглый холод пустырей,

(а лето все еще цепляется за жизнь

нелепыми клочьми жары агоний)

и ветр февральский, жало скорпионье,

которым самоизуверствует зима.

Так это – репетиция!

Но скольких пьес – в едином эпизоде!

Намек, знамение...

Холодное, как пот, сверканье солнца, слепящий отсвет от пруда,

Озноб, холодная вода,

Сквозь голые стволы деревьев,

Бросающие четко, как кладбище,

Очерченные тени.

В такое время года места не находишь,

И только смотришь, пораженный этим всем.

Бесчеловечность чуда! Дикая природа –

Как ты не родна! Но это я –

Я должен созерцать твое великолепье,

Не дающее покоя, и благодарить.

19.8.92


 

Будто Будда

Как занавеску, треплемую ветром,

Точеный ткацкий стан огня

Возвел стену кипящего стекла,

Меня от окружающего мира отчуждая.

Мир мреет, как виденье, как кино,

И мнится, что за мнущимся стеклом

Подвижны очертанья и послушны,

Как кисти живописца – краски,

Как глина – мастеру ваянья.

Что там, за бахромой горячих струй

Стоит начало некой эпопеи, –

За первым деревом предчувствуется лес...

А может быть – лес копий?

Авг.92

 

***

 

Достало. Ой, достало. В чем вопрос?

Девочка, как же мы влипли.

Веревка; но мыло – не воск.

Кости свечи даже снег не засыплет.

 

Влипли. Как мухи в бумагу,

Печатными знаками оставляя ножки.

Под копыта истории лягут

Наши стежки, да рожки, умы, да одежки.

 

Так чего ж мы плетемся на поводу,

Выпустив вожжи, руки – плетьми...

В этом детском аду

Игрушки управляют детьми.

 

Ведь рукой подать: ты и я.

Клад и кладезь, и слово, и миг...

Нас с тобой, нас с тобой самих

Примет в лоно простор бытия!

29.8.92

 


 

Генетика

 

Шелковистый лист шалфея,

Липовые лепестки...

Фея трав и зверя фея –

Сестры; единой природы куски.

 

Похожи, как двоюродные братья,

Ладошки лодок липовых и крылышки стрекоз.

И с этой же, наверно, стати,

Чабрец есть летнего полдня мозг,

А сердце вечерней прохлады – мята.

 

Авг.92

 

 

Shes

 

Были глаза, – безначально...

Стеклянные шарики,

                   Наполненные битым стеклом,

Ветер

Сквозь сбитое с ног и с ходу

сбившееся пространство.

Время: пасмурный день

                                  прошлогодней осени

Нагромождением плоскостей

     застывший дым льда.

Камышовая рябь

      ресниц над озером

Застывшего взгляда.

Дождь на окне

           сухой, как опавший лист, комнаты.

 


 

***

Травой песчаник вычистил мне башмаки.

Мне кажется, моя голова – маковая коробочка,

И каждая в ней росинка – вселенная.

Открываются двери. Лес.

Где-то в лесу есть луг. В траве

Медленно движется змея.

Она родилась из камня,

Камень стал деревом,

Из этого дерева я сплел кресло,

В котором я сейчас как раз сижу.

Это кресло похоже на тень того мира,

Но оно не тень, а сень змеи, –

Книга о ней.

...Там небо плещется в роскошных джунглях...

А ночью – открой шлюзы век –

И черепной фонарь

Заполнит шелест

Черно-зеленого ящеричного шелка

Дождя.

Июнь 92

 

***

 

Воскресное утро

Каплей меда стекает в колодец полдня.

Пчелою над ручьем зависло время.

Деревня, лето.

В ключе студеном солнце

Рассыпано златым песком –

разлом спелого яблока.

Пространство

                    наполняется бликами,

Как твое ведро – водой прозрачной:

Вот-вот потечет через край.

 Июнь 92

 

Олеся

 

Твое имя – как осень,

как сентябрь, как листопад,

как скифское золото клена.

В мире ты – гостья;

Твой ясный, внимательный взгляд...

Как ты просто спросила: «А зачем?»,

В ладошке держа орех каленый.

12.8.92


***

Обвал облаков. Под погребенной землей

Безветренный вечер. Но в самой выси

Небесного купола – еще не затянутый мглой

Просвет лучистый сочится.

 

Подумать только – там, на верхнем ярусе –

Как близко солнце! Как им насыщена

Глухая матовая манна! Как томно тянутся

Лучи, как вянут стынуще!

 

У пассажиров самолета, что плывет

Навстречу солнцу, как Христос гулял по водам,

Закладывает уши, как ячейки сот,

Пчела – закат благоуханным медом.

 

Авг. 92

 

***

 

Тень частокола на земле,

Рябь ветром колыхаемой листвы

Сквозь трепещущие на грани ресницы.

Ветер гонит пыль, очков солнцезащитных нет.

Фрагментами кино

Дробится странный мир.

Как слово из чужого разговора,

Заброшенное ветром в мозг,

Как лист опавший – в пруд.

Холодное, как пот, сверканье солнца,

Слепящий отсвет от пруда,

Озноб, холодная вода,

Сквозь голые стволы дерев,

Бросающие четко, как кресты кладбища,

Очерченные тени.

 

Авг.92


Ты и я

 

Деревья шепчутся, дневную смену отстояв,

стряхнув, как пыль, свою невзрачность – маску,

И распустивши волосы...

День отстоялся в прозрачную ночь.

Созерцание зеркальной глади

Озера бытия хранится в зенице ока.

Мое существование здесь, в этой лодке, призрачно.

Я – призрак ночи; я хочу быть здесь с тобой.

Ты можешь дать озаренье света мягкого

Зерну моей души, чтоб свет лампадки –

взрастить в зарю. Дай мне нож твоего огня,

И я принесу ночь, эту прекрасную девственницу,

В жертву нашему утру.

25. 9.92

 

 

Один день из ниньзи

(рядом с Викой)

 

Утренняя ниньзя, это просто тихое чудо.

По мере ея приближения в виде папиросы

К губам бородатого мужа-конквистадаоса.

Зрячий превращается в белоглазую чудь,

Не будучи Буддой.

 

Ниньзя дневная, сверкающая на солнце

Отбрызгом пива на джинсовой ткани...

Из детских грибочков Собака восстала песками.

Стена развалилась, с ней и оконце.

 

В развалинах бродит умеренно-континентальный кот.

Вечерняя ниньзя у него в пятках.

Бурьянами амброзии заплутал бодхисатва,

И завтра снова гоголем-моголем станет мед.

Вот так-то вот.

7.10.92

 


Духокомбинат

 

Во тьме фонари: сигареты подземных голов,

забурившихся под апельсиновый слой почвы,

Выпускающих дым, как обрубки пугающих слов

Нагромождает шаман ледовито-восточный.

 

Чуешь? –

Ночью душа сотревожена дрожью коры.

Виденья короткими волнами пробегают по волосам.

Внизу живота настороженные жиры

Вскипают и вьются, как змей навевает оса.

 

Матовым золотом испускает луна радиацию.

Она лишь прибор, самостийный и необратимый.

Черными пальцами золото тучи мацают.

Шаг от окна – и бесшумно получишь в спину.

 

Слизистая прикована к утробно-подспудному космосу,

Кишащему призраками синих ломовых копий,

Врубающихся в небеса над северным полюсом,

Там, где за миг до удара монстры курили опий.

 

Поиски, писки; через барьеры миров

Охота невидимо ломится. Заиндевелый герой

Бежит в бесконечность. Видение падает в ров

Ореховой чащи, меж подкоркою и корой.

 

В трубке протяжный гудок.

 

14.10.92


Водолей

I

Вспомни.

Ночь: лунный люминесцентный ветер в закутке

Бетонных стен, охраняемых фонарями.

Оглянись. Образы за стеклом.

Здесь.

Листопад, будто треск костра и хруст гравия.

В развалинах храма

               или сельского магазина на пустыре.

Детство: змея, живущая в черепе.

Солнечный свет на подоконнике, было.

Судьба. Грунтовые воды в паузе между

прошлым и прошлым.

Судьба – это змея, прижатая рогатиной

прошлого и прошлого, –

впечатана в камень.

 

II

 

Прильнув всей кожей к земле,

Украшенной ожерельем листьев:

Нежность перегноя, прель...

И подоплека – подземное озеро,

Влажная тьма веков.

Желтые листья, в них события

моего прошлого.

Зеленые листья, воспоминания событий

Моего прошлого.

Красные – память прошлого.

Эпизоды.

Как снятые ботинки,

стоящие в прихожей;

Неужели

Это было на мне,

неужели я был

в этом.

 

III

Я – это Я.

Сегодня ночью я приду к тебе.

Я разбужу тебя, и ты забудешь

Таблицу умножения.

Ты – это Ты.

Наконец я здесь.

Конец пути.

Конец.

 

15.10.92

 

 

***

 

Время: самоубийца с револьвером настоящего

В правой руке и пулями будущего – в левой.

Жизнь – коромысло. Как крест, ты будешь

Нести эти ведра на холм бытия.

15.10.92

 

Horrosho

 

Paint in Black

 Нет. Теперь я лучше

Задерну занавески и замкнусь

В своем угрюмом и самодостаточном,

И мрачном-мрачном мраке.

Я положу его за пазуху, и он разгонит тучи

Дня, как сбривает Ницше ус,

Как папиросная душа уходит в пяточку...

 

Назло варенью, чай я буду с «таком».

 

21.10.92

 

Евангелие от Пилата

 

Где он? Где Иисус?

Где Магдалина?

Пилат остался один

В этой странной жизни,

Чуждой, ни в чем не бывалой.

Где вы?

Что я должен делать?

Когда мы встретимся вновь

(и навеки)?

Он прошел

Мимо моих дверей,

Манящий стук...

Я вернулся в комнату

Оцепенело и вкопано

(и со всех  сторон

неподвижной свиньей

прет мир).

Кто-нибудь видел их?

Может быть прошлой ночью

На дороге Луны...

 

10.11.92

 


Девичья плоть

 

“Feeling seems to melt the Grain

                                 Seems to cause a painful brain

             Flowers thrive...”

Rodger Waters

 

... А город все мрачнеет

очертаньями серых домов,

выступающих на фоне

пасмури мутного полотна.

Серое зловещает,

становясь невиданно темным,

как в пропасть затменья

смятенный раздавленный мозг

погружается.

Яркое становится зияющей язвой

Синь цветка в волосах девушки

Аль одеяний ног.

Больно смотреть

Сироп цвета

Истекающего гноем приторной истомы

Зараза, чума

Больная любовью

Горячечный румянец

Лихорадочная ярь

Тропики, цитрусовые джунгли

Нарыв мая

На теле промозглого ноября

Сочится перенасыщено прыщ воспаления

Глаза режет ультразвук

Из завитков розы

Сочно алой розы в навозе

Тушь леденцово в глазах

Окраина влажных склер

«желтые ядовитые розы»

кричащий стон

жар в смятых простынях прилипшее одеяло

яркость стирает границы и линии

превращая их в кишащих червей

кипящее варево

расплывается пятном боли

резким туманным ясным

глубь ядовита яркого цветка

противоестество

вызов диссонанс людей

отдельной реальности города.

ноябрь 1992


 

Молитва

 

Дневную смену отстояв, деревья

полощут распущенные гривы в открытом ветре.

День отстоялся в прозрачную ночь,

и ночь развернулась, как дню и не снилось...

Здесь и теперь он не нашел бы дощечку,

с которой он, оттолкнувшись, прыгнул. –

Она затерялась в тихом океане ночи.

 

Созерцанье зеркальной глади озера бытия

хранится в зенице ока,

на самом дне,

что сокрыто под бурными водами дня.

 

Здесь, в лодке, я – призрак ночи.

 

О, дай мне озаренье рук твоих,

светящихся, как половинки дыни,

с узелками индейского  шифра

под нежной кожей,

в струях мягкого абрикосового света,

ткущих пагоды и минареты!

 

Дай мне нож твоего огня,

и я принесу ночь,

эту прекрасную девственницу

в жертву

             нашему утру!

 

И кровью зажжется вишневая кора востока.

 


Ира

 

Снеготворное облако,

снежная королева

заставляет меня плясать на углях,

стоять не веля.

Крошка

сверкающим льдом глаз,

взгляда,

укутанного белым безмолвием...

Чистый, кристально-прозрачный,

пристальный,

но мельком, украдкой...

И под снегом тепло

уснуть навсегда.

 

Вечер

 

Небо застыло студнем

Ракушечного перламутра.

Сумрак наполняет с востока.

Лед твердеет.

 

Соринку солнца

Одела перламутровая гуща;

Одновременно

Ей захлебнулась устрица неба.

 

... Ночь

черной жемчужиной

падет, как спелый плод,

на город.

 

***

Ветер,

Укравший сегодня утром

Мою единую

Неделимую душу,

Развеял ее,

И размазал

По хаосу предметов и вещей,

Превратив меня и мир

В осколки

Разобранного конструктора.

 


***

Пунцовый бархат

запотевшего стекла,

в мечту о росе в лучах

рассветного солнца

уводящего свет задних фар

ночных машин…

 

Он неожиданно преображен

в переливающемся воображении воды.

 

На испарине троллейбусного стекла

змеи «ничто».

Как на плате оловом,

чистой пустотой

оставляют след полной

ясности

в черную дыру ночи.

 

Туман мельчайших капелек,

и в нем извилистые морщины

полоза смерти.

 

 

***

Червивое яблоко,

Зима как месть

За незамеченную осень

Под занавес торжества

Смертных законов

Еще одна попытка

Обреченная на провал

Законами смерти

И соотношением сил.

 

 


***

 

Где боль, там и воля

(отец наш на небесах).

Увядание назревает

И снег

Был похожим на лимфу

И ненужная девушка была

Похожа на нимфу...

Закат.

В банки моей памяти закатано

Прошлое.

А моя нога прохожего

В расхожем постижении

Вместе с моим самокатом

Потерялась.

В расход пустоты

Пустите!..

Нет!

Я не хочу, я уже видел и это!

 

Я – это на самом деле

Наитие в отмеренном теле.

 

***

 

Журчание воды. Звенящий ветер

воет в углу ночи,

метет незримо-разреженно

сусеки,

где светящегося зерна

тихим светом уверенным

по щиколотку...

Туннель

где-то сбоку вверху

из космоса.

 

Вой ветра

в зеленых Подземных венах

во сне.

 


***

 

Сложа руки в огонь,

всмотрись в его корень.

Видишь, как тонет

заоблачный конь.

 

Слово «любовь»

на лепестках увядающих цветов

заката,

которыми усыпана

Усыпальница.

Словно золото крови.

 

И в саду

были рассыпаны яблоки,

и в воздухе – крики ворон.

 

Прощай.

 

... и теплая-теплая кровь

остывает.

 

***

 

«Ты» – это яблоко, которое бросают

                                                     избранным

Это – китайский дротик,

открывающийся просто

без остатка – выдохом.

Это – прыжок обеими ногами

в родник твоих глаз.

Ты, пруд, черный камыш,

черный мустанг, черная жемчужина.

 

***

 

Невидимый художник!
Где тайная тропинка

Туда, где мед без дегтя,

И жемчуг без соринки...

 

17 августа 1992  г.

 

 


 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

СЕСТРЫ

 

«Ира и Женя – сестры»

           (Из тетрадки первоклассника)

 

 

Фактографическая поэма

С поэтической генетикой,

Метафорической психологией

И нервно-паралитической любовной дрожью

A LA HARD LOVINMAN

 


 

Это было в июле, у края обрыва в август. Я сдал все экзамены, полугодовой марафон, уже успевший стать моим образом жизни, был окончен; я еще катился по инерции. И вот – с корабля на бал. Я встретил сестер после семи лет (прямо как у Маяковского) совершенно другой оперы. Я начну с любого места. Итак...

Женя.

Ее образ ведет магию языка

К стеблю женьшеня

И саду полевых ромашек;

Колодец посреди пустыни,

Куда заглянувший путник

Просто

Забывает про свою жажду,

Видя нечаянно приоткрытую дверь –

Вход в сказочный грот.

Она твердо знает честь

И настойчиво, учтиво, неуклонно...

Как будто зная,

Кого – единственно –

Она ждет.

Никто не переступит этого порога,

Хоть любоваться может,

Имеющий глаза,

Из отдаленья, чтобы не спугнуть

Прекрасную жар-птицу.

Загадачно-стыдливо опущены ресницы,

Улыбка искренней,

простой и доброй радости

часта, чиста.

Она пекла пирожки и словно

Застенчиво просила, как та

Яблонька: отведай моих яблочек.

Луна с подолом Млечного Пути!

На черном фоне неба

Она бледна; тем более

Отлив каштановых волос,

Зачесанных назад,

Открытый лоб,

На белом, как яблоко на разломе,

Наливе ее лица

тем розовей румяная заря

Шампанского, которого излишек

сестре перелила...

как утреннему солнцу,

осыпанному лепестками

аленького цветочка.

Я очарованно смотрел, как на знамение

Того, что было, есть и будет,

На эту встречу кубков двух сестер.

Из глубины моего личного ада мигрени,

Забытого, когда я их увидел,

В блаженном головокруженье

Мозг мой лепетал, как тот

«Сезам, откройся!» –

Ира, Женя...

Два личика на Ка!

В них все сквозило чудом

Русских джунглей.

Тогда мое личное время

И пространство

Коромыслом индейского холма

Выгибалось к смыслу новому,

В топоте диких табунов архетипов.

Там я висел на дыбе дива

Магией чисел между ведрами –

Прорубью и кипятком.

(А Женя сарафано-хороводно улыбалась

и просила в гости приходить).

В моем мозгу их образ –

Как икона «Борис и Глеб» мой личный...

В моем мозгу – клочок хитона яви.

 

Ах, Ира!

Кармен бы ей служить могла

Розой в волосах...

Дитя, смугла...

Я никогда не видел орешка

Крепче этого!

Среди предметов школьных

Она любила химию;

Наверно,

Она бы поняла меня,

Когда б ее назвал

«экзотермичной».

Умей плясать на углях, если хочешь

Смотреть в ее глаза,

Не модно-леденцово подведенные,

Как черные полоски

Из глубины чашечки цветка

Так просто...

Вокруг сестры винограда лозой виясь,

Такого крепкого, такого хрупкого орешка

Вишенка...

Ира, Ирка, Ирочка, Иришка,

Рыбка, солнышко – все это о ней.

И – baby, babe[1]...

Ей подобен звук яблока,

Ладно пойманного в ладонь.

 

Но я не назову ее совершенством,

Потому что в нем нет места чуду.

И я не назову ее «гением чистой...»,

Потому что, что есть все это

                                    рядом с ней?!

Никогда никакие князи

                                        не могут

Даже поцеловать кусочек грязи

                                на ее галошах,

Ибо это – другая, настоящая реальность.

Я люблю сочно алую розу в навозе!

Ей подобен упругий бутон

Только-только начавший распускаться,

С серебряными каплями росы

На бархатных лепестках.

Ей подобно... Но возможно ль описать

Ее образ подобьем?

Ведь она – бездонный ключ Жизни,

Ее не избыть.

В этом маленьком, крепком

                                       на ключ,

Хрупком на зуб орешке

Лежит бесконечность. Плохо лежит.

Словно скала в долине.

Как яблоко в ладонь

                                 ложится ладно,

так ты

the only girl that makes me world

to file in with your hand.

I’m here, baby,

Back in your arm.

Hear my scream?

Cry of love![2]

Ира, Ирка, –

У тебя такие маленькие,

Нежные ножки;

Я люблю вновь и вновь

Представлять тебя,

Как ты шла по горячему песку

Детскими пяточками,

И сказала: «Ну, вот, дитё

                     ножки запачкало».

–– печально-кокетливо-скучающе-наивно

и так серьезно...

И здесь – твой знак.

Проникновенно и небрежно,

Кокетливо и вечно женственно,

Сиюминутно, однодневно, – бабочкой, и –

Лед вечности дыханьем расплавляя...

 

Дюймовочка, слезкой талая, алая,

Ручеек девятого вала,

Буря в стакане, аквариумная рыбка

В океане; умница, лань,

Солнце туманное, омут кристальный.

В твоих детских руках –

Карта мира игральная.

Не по воде, а в зыбучих песках,

По колено в руде,

И еще непонятно в каких

Гущах фейных, бурьянах лилейных,

Грозах усмейных,

И белых стихах.

Неприкаянная рыбка золотая!

Милое дитя, испуганною ланью глядя,

Как мой взгляд моцартом – кленовым листом

В твои широко раскрытые глаза влетает,

Опускается в бездну тебя, узнавая

                                                знакомые знаки...

А то, –

Одинокая львица,

Точно сталью змеиной сверкающий взгляд

Уничтожает меня – не как дуло –

Отведен от меня.

Но, мне кажется, я видел огонь

Притяженья и ветер рискованного страха,

Когда ты смотрела на меня,

Как на дуло фотоаппарата,

Наведенного на излучины твоей души.

В тебе горит дремучий лес

Угольком солнца – цветком папоротника...

Где искать мне тебя?

На Ивана Купалу?

Ведь с «вечерами на хуторе» ты –

Одной крови,

Малороссийское сердечко.

Дико, страшно. Мохнатые руки

Тянутся со всех сторон

К моей упавшей звездочке.

Ты – мое родное чудо,

Мое провинциальное, региональное,

Мое психически наиреальное чудо.

Наши корни узлами лежат глубоко

В наших душах; и это тайна.

 


***

То был мой личный Судный день –

26 июля 1992 года. Мне было знаменье:

я шел по пыльной пустыне города,

мозг жарой гнил в черепе...

И тут вдруг из-за угла

солнечным бликом

во весь опор

несется

красно-желтый трамвай.

Отрывок сквозняка зефира

осени

на озерно-змеистых рельсах.

Я жду второго пришествия в дом сестер.

Дай мне еще один шанс!

Отплачу сторицей...

 

***

 

И было:

I can’t see your face in my mind:[3]

Так обморочила проклятая бесовщина.

Я пытался нарисовать твое лицо

На холсте моих сомкнутых век,

Но холст залапал жирными пальцами

Мир – телевизионный абстракционист.

 

***

Где искать тебя, знаю ли я?

Из семи лет седла выбит,

Влюбленная в сушу рыба,

Молю: не втянула б опять колея.

Ира, Ира, Ира...

Набатом стучи, наборщик!

Вира!

Подо мною балласт корчится,

Удаляясь – от мира – Я!

Это правда? Люблю ея?

Я был героем. Я и есть герой.

Тобой разбуженной горой

Мой мозг гудит, как пчелиный рой.

Мне бы только найти

За что зацепиться.

Но ни пола, ни потолка.

Я повис – не на дыбе –

В петле пустоты.

Я боюсь опоздать. Я боюсь,

Что уже опоздал. Что миг

Проморгал подходящий.


Как все сложно! Все на волоске,

Все на ниточке шелковой.

Только бы, только бы

В твоих бесконечно прекрасных руках,

В твоих бесконечно надежных руках.

Или, тоскуя, не зная о чем,

Сеешь сорняк на заветные тропы?

Земли под ногами не чую.

Я боюсь, что не найду слов,

Что ты не поймешь...

Столько всего лезет в голову

На безрыбье!

Я боюсь на секунду забыть...

Ну, а если и ты – лишь приманка

И такая же жертва, как я

Для какого-нибудь закулисного

Паука-тарантула?

Но – я верю – сделай шаг,

Дай мне руку:

Мы вдвоем откроем все двери,

И пока наш костер будет гореть,

Дикие звери

Не осмелятся подойти ближе.

И мы переживем эту ночь,

Я увижу тебя, утренним солнцем,

Купающимся в струях рос

В долгой траве...

Мы найдем наш родник,

И напьемся живой воды.

 


Мне нужно так мало...

Я ведь не Гольдмунд!

Да будь ты монашкой, я был бы

Покоен,

Довольствуясь любованьем.

Ну, а это – любовь?

Но я знаю: время придет,

И равновесие ты не удержишь;

Это невыносимо! Я не хочу даже думать

О том, что ты можешь стать

Чужою

«женой»,

что твоей диадемой гностической, скифской,

какой-нибудь homo sapiens  волосатый

будет гвозди вбивать,

и в объятиях тискать

тебя, и кровь твою, солнышко, пить,

причащая тебя переменой фамилии,

светлую память мою топтать,

и храпеть на твоих лепестках

осыпанных.

Милая!

Как видишь, я откровенен предельно.

Я-то знаю – это не зависть самца,

Я не собака на сене (экая пошлость!).

Просто

На поверхности земли лица

Я не вижу

Ни царя, ни червя,

ни другого, какого кролика,

который был бы достоин

тебя

хоть на самую малую толику.

Ну а я?

Я хочу быть с тобой. –

Твоим хранителем...?

Т.е. I wanna be your dog...[4]

Однако,

Как правило,

Наивны собаки –

Не знают хозяина,

А я – знаю тебя

Лучше, чем ты сама.

Я стану водой, стану водой для тебя,

Чтобы лелеять лодку твою,

Укрывать тебя волнами нежными...


Потому что мне ближе  к телу

Ни сума, ни тюрьма,

А ты, ты сама.

Я – твой воздух; я – тьма.

Я несу тебя, солнышко ясное,

На крыльях ночи,

Покуда есть мочи.

Ведь только во тьме – свет.

А пока есть ты, смерти нет.

Много лгут поэты!

Притворно ль сетуют

На ту, что лишила покоя?..

Я же, стало быть, не поэт.

Я – застоявшийся конь, –

Хвалу пою добрым шпорам.

Напрямик, через лес,

Ни в кусты, ни в объезд,

По кратчайшему пути

Гоню к тебе.

Все, все позади,

Наг, распластавшись по степи,

Когти рву, едва ртом хватая

Слов гроздья.

Но слова только тянут ко дну.

Все напрасно... тебя одну,

Тебя одну, ягодка,

Вдруг не найду

В словесном стоге я?

Не оставь, отзовись, откликнись, молю...

Ведь без тебя, что же теперь я?

Пустое место! Без надежды на чудо,

Страус без перьев.

Смешон? Наплевать! Я – Андрей,

Размалеванной индейцем саламандрой,

Всех времен и народов изгой,

Я вступил на тропу любви.

Я хочу крикнуть: «Ау!»,

Но, как в страшном сне,

Не разлеплю губ.

Так муха отдирается от липкой бумаги,

Так – я завяз в болоте нелюбви.

Пустота

Из-под каждого листа

Волчьей ягодой смотрит...

Ох, далёко-высоко

Залетел я...

Ты, словно походя – мимо моей двери,

Оперлась о стену и случайно

Нажала звонок,

И прошла.

Я вернулся в комнату,

Оцепенело и вкопано,

И со всех сторон на меня

Неподвижной свиньею

Прет мир.

 

***

 

Но отхлынет, нахлынет – откуда,

Попробуй, пойми.

И я снова не узнаю себя.

Кто я? Нарцисс или Гольдмунд?

Полу паук – полу лебедь...

То это, то то меня манит.

Вот сегодня,

Будто, морской ветерок,

Во мне повеяло топью сочной

Языческой люби...

А вчера я был как Андрей –

Рублев: «Да разве ж без любви можно?»

 

***

 

Моя хорошая, добрая, ладная,

Ты совсем не изменилась

С тех пор, как ты была ребенок.

И тот же взгляд –

Как у Христа с иконы,

А сквозь него – мадонны

Станционе и Мурильо.

Ты могла бы спасти мир...

Но зачем, и какое бы это имело значенье?

 


***

 

Ну, чего же я сижу?

Или это я так, – сублимирую?

Или тебя хочу увязать

«сладкозвучною лирою»?

Нет! Видит Бог,

Я хотел лишь тебя позабавить –

Ну, чтобы не скучала, как сказал

Поэт.

Ах, если б только тебе было интересно

Прочесть сию неврастеническую поэму!

Чем выше слои космоса, тем более – театр.

Я – лицедей

До мозга костей.

Как висельник, повешенный

Низко над землей, ноги тянет,

Змеей, вылезая из кожи вон,

Но тем, затягивая петлю.

Так подлинность

И лицедейство идут параллельно

Колокольным звоном

Над уличным шумом

Так таинственно, грозно,

Погремушкой безумной;

Влюблено и жалобно,

Лунно и струнно –

Как упорство наивных детей, –

Косой о камень,

Виском о вечность…

Ну, только не думай, что я струсил,

Что готовлю себе к отступлению тыл!

Мои жемчуга – не фальшивые бусы.

Возьми – их и меня, – а я буду ковать,

Пока не остыл, пока не остыл...

Пока

есть

ты.

 

Вместо заключения

А вот, представь, Ирочка: сижу я у себя дома и смотрю телефонный справочник (не личный, а учреждений). Адрес твой и телефон я, понятное дело, знаю наизусть; и вот, смотрю я адреса, телефоны магазинов и т.п., что находятся недалеко от тебя: Текучева..., Доломановский... Подбельского... и испытываю при этом наслаждение узнавания знакомых знаков, оттененных подразумеванием цели, как когда ты перечитываешь книгу, которую читал вот здесь же – в детстве... 135! Два дома от тебя!

I’m a spy

In the house of Love...[5]

(Это стихи не мои, а Джима Моррисона; ты слышала Doors?)...

 



[1] Дитя, крошка

[2] Единственная девушка, которая создает мне наполненный мир своей рукой.

Я здесь, мое дитя, снова в твоих руках. Слышишь мой вопль? То плач любви!

[3] Я не мог представить твое лицо

[4] Я хочу быть собакой твоей…

[5] Я наблюдатель в доме Любви…

* на главную страницу *