* на главную страницу *

Английская тетрадь

(перевод на русский язык Ирины Ломаковской)

 


Thus

 

Feel so alone

Oh baby you don’t

Love me you love none

I don’ wan’ another down

 

But let it be night

Fuck you feeling all right

And my pain’s out of sight

Just my ears alike.

 

Oh stay with me in the hour of despair forever

Why time shouldn’t let it last in the post

Let us close the curtains and take no care

As the outer pass covering our house with dust.

 

We got to keep staying away

Inside the desperate holiday

We got to sink insane

We’re the love in cane.

 

Tangled into the pain

Tangled into the pain

Tangled into the pain

With our souls’ lanes.

 

New enter my pain

Joint this entertainment

But I mustn’t ask you if

You love me now

Words make you stiff

Apart our love.

 

Stop the present

Fence it like past

All I need’s your presence

And there is no sense

No hence but thus.

 

2.1.93

 

Так

Мне так одиноко, дитя,

Меня ты отвергла шутя,

Но я не хочу униженья

М пусть будет ночь всепрощенья.

 

И боль моя здесь не видна,

А только слышна она.

О, останься со мной навсегда,

Пусть минутами станут года.

 

Мы от мира из грязи и копоти

Оградим себя в бурном ропоте,

Чтоб не слышать движенья, топтанья,

Проходящей толпы внимания.

 

Будем к ним мы полны безразличия,

Ибо все у нас очень личное.

Пусть любовь наша будет сокрытою

Средь всеобщего праздника дикого.

 

Ты войди в мою боль,

Ты войди в мою боль,

Ты войди в мою боль,

Наши души близки –

перекрестки пути.

 

Ты войди в мою боль, ощути,

Развлекись и немножко пойми

И слова здесь совсем не нужны

Лишь любовь отдаляют они.

 

Настоящее пусть остановится,

Будто прошлым оно покроется.

Мне лишь нужно твое присутствие,

Даже если любовь отсутствует.

 

 


 

***

Enter my pain

To see this ancient

Entertainment

Of treating insanity

Coming from outer

Invisible worm

Of a desperate storm

In a fly-blown glass

Greased with a stuck dust

Dry rain

In the throat of a bottle

Thrown into the sea

Someone to see

The script inside

No one testing the bellies

Just an empty place

In the end of a chase...

               ___

 

Ты проникнись болью моей,

Раздели все безумие древних,

Приходящее извне

Невидимым червем,

Принесенным бурей отчаянья

В стакане вина.

Он снаружи покрыт весь

Жирною пылью до дна.

В горле дерет

От бутылки пустой

Брошенной в море

Чьей-то рукой

В надежде, что кто-то

Найдет и прочтет записку,

Что есть внутри.

Никто не проверит

Морских парусов,

Есть лишь голый простор

И нет корабля,

Что искали в дали,

Но так ничего и не нашли

В конце погони.

 

 


***

You were smashing me in splinters

In scraps of a morning paper

In this terrible morning

When the wind winded

My soul on the surface

Of CHAOS.

 

Ты разнесла меня вконец

В клочки от утренней газеты.

В то ужасное утро ветер выдул

Мою душу на поверхность Хаоса.

 

***

My soul

Is a crumpling list

Of glass

Filled

With water.

It crawls under my hair

When I

Stare into a looking glass.

 

Душа моя, что съежившийся

Кусочек стекла,

Наполненный водой,

Котораяа взбиралась все выше,

И волос моих достигла,

Лишь в зеркало я заглянул.

Lament

 

Once upon a tide

There was a jelly wish

Which liked to glide.

 

On the surface of ice

There is a snowy tear

Like drop of rice.

 

The witches painted with pitch

Are swirling under the moon

But I’m just holding a teaspoon

And soon I’ll turn out the switch.

 

(Refrain): Cause I don’t care

Bein’ tortured by the day mare

I haven’t seen you for long.

 

Mint is the heart of night

You’ve said it’s beautiful

And then it’s right.

 

I see the slight wind swings

The shade of fading web

The ebbing wings.

 

The cherry bark of the dawn

The bleeding wax of the night

And I’m the drag of the ride

Dogs bark that I am forlorn.

 

(Refrain): And I don’t care

Being tortured by the daymare

I haven’t seen you for long.

 

 

 

Элегия

 

Однажды по воде прилива

Неясное желание

Струилось сиротливо.

 

На льду уж застывает

Снежная слезинка,

Как будто капелька-рисинка.

 

И ведьмы, нарисованные дегтем,

Несутся вихрем под луной.

А я, владеющий лишь ложкой чайной,

Я скоро выключаю свет.

 

(Рефрен): Все потому, что я страдаю:

Кошмарны дни разлуки,

О, милая, какие это муки.

 

«Подобно мяте сердце ночи,

Она прекрасна» –   ты сказала,

А я лишь подтвердил.

 

Я вижу легкие движенья ветерка

Качают тень от паутинки,

И затихают отлива крылья.

 

Вишневая кора рассвета

Наполнена воском сострадания ночи.

И лают мне собаки, что брошен я

Помехой на дороге.

 

(Рефрен): Все потому, что я страдаю:

Кошмарны дни разлуки,

О, милая, какие это муки.

 


***

 

But go, merciless man, enter into the infinite

Labyrinth of another’s brain

Eve thou measure the circle that he shall run.

Go, thou cold recluse, into the fires

Of another’s high flame up rich bosom.

 

 

Что ж, иди,  человек беспощадный, входи

В лабиринт бесконечный чужого мозга,

Измеряя на свой аршин круг, которым

Он должен бежать.

Иди, холодный отшельник, в огни

Чужого, щедрого душой,

Воспламенись высоким.[1]

 

 


NYNPH

 

“Words resemble walking sticks”

Jim Morrison

 

I like moonlight

Of her wet eyes

Like her river stream hair.

 

Who can let one

Of it fall down

Flora hand made cascade.

 

See cutting rush

O’ wings of gull

Little flash back of storm.

 

Her whalebone brow

And seaweed  hair

Take me into the pond.

 

And I love this nymph

Walking there on the quay

But I keep my stick

Keep my walking stick.

 

Нимфа

«Слова, что удары трости при ходьбе...»

Джим Моррисон

 

Мне нравится

Лунный свет

Ее увлажненных глаз,

И поток волос.

Подобный реке,

Он спадает

Каскадом цветов.

Вижу чайки

Крыльями машут,

Рассекая залив,

Как вспышки

Ушедшей бури.

Ее бровь, что китовый ус.

И водоросли-волосы

Влекут меня в океан.

И я люблю эту нимфу,

Гуляющую на причале.

Но я держу мою трость,

Держу мою

Прогулочную трость.

***

 

But the images

Of her face are smashing

Into splinters

That unite with their wells

Scattering over the world

Over nature of prime

Streams running out for rivers

Moon and the pond

Are on their places

Everything’s poise,

Certain, certain...

 

 

Но образы ее лица

Вдребезги разбиваются,

Разлетаются на осколки

Со своим началом единые,

И по миру потоком гонимые.

Они говорят о природе,

О бегущих ручьях, шумящих,

О луне, в пруд глядящей,

Отражают все мира движение

И всеобщее единение.
Past Guaranteed

 

Some ages ago

Flashback out of time

There was the novel crime

The rain set movie on.

 

The wine in the head

Made friends the night

Street lamps and headlight

Moon theatre had act.

 

Now see her in blood

Insane is her smile

One hundred dark miles

Away the gates were shut.

                                                ____

 

Зарученные прошлым

 

Давным-давно,

Как всплески вне времени,

Шел фильм. В романе

Было преступление.

Вино парами голову кружило

Ночные фонари и фары подружило.

Лицо ее в крови всплывает,

Безумие в ее улыбке.

И сотни темных миль

Виденье завершают.


He founds himself

On adventure ship bow

The eternity powwow

He’s the monk of no cell.

 

 

Себя он обнаружил

На плывущем корабле,

По воле вечности спешащим,

Монахом без обители

 

(Себя он обнаружил

На авантюрном корабле,

И вечность дружески шепнула,

Что он монах, но кельи нет.)


Поэтическое новаторство Маяковского

(Ранняя лирика)

 

В начале ХХ века, в период становления империализма в России, происходил небывалый подъем в русской культуре. Конец XIX – начало XX столетия все увереннее называют «серебряным веком» отечественного искусства. Художественные достижения этого периода, бесспорно, значительны и разнообразны. Тем не менее, долгое время подлинные сокровища русской литературы начала века явно недооценивались. Отсюда – обилие «белых пятен» в литературном процессе этой эпохи. И это относится не только к поэзии Н. Гумилева, М. Волошина и О. Мандельштама. Мне кажется, что и раннее творчество В.В. Маяковского до сих пор недооценивается, вообще воспринимается однобоко. А ведь такое отношение к великому поэту совершенно недопустимо. Невозможно понять человека в целом, если не проанализировать все его стороны. Такое «историческое» рассмотрение дает каждому отдельному проявлению исследуемого явления оттенки, нюансы, которые сообщают ему смежные проявления.

Возможно, какой-то толчок недооценке своей ранней лирики дал сам Маяковский, несколько пренебрежительно отзываясь о ней впоследствии как о чем-то подготовительном по отношению к более позднему творчеству, как о лишенном самостоятельной ценности сырье. Но здесь мы не должны дать себя обмануть, положившись на «авторитет автора». В связи с этим, мне бы хотелось привести здесь афоризм Ф.Ницше: «Я это сделал», – говорит моя память. «Я не мог этого сделать», – говорит моя гордость и остается непреклонной. В конце концов, память уступает». В таких вещах нельзя доверять автору, так как он слишком заинтересован, слишком пристрастен, – оно и понятно. Необходимо, не считаясь ни с чьим мнением, всерьез заняться ранней лирикой В.В. Маяковского.

Первое, что бросается в глаза в ранних стихах Маяковского, – это их трагическая безысходность. Самые первые стихотворения, датированные 1912—1915 годами, в основном представляют собой индустриальные зарисовки «громоздящегося города». Живой тяжестью давят читателя его дожди, улицы, «силки проводов»… Мрачная, отъединенная тоска заполняет душу. И здесь, как мне кажется, общее настроение творчества раннего Маяковского напоминает тот мир, в котором живут герои Достоевского. Например, вот что говорит Раскольников: «Я люблю, как поют под шарманку, в холодный, темный и сырой осенний вечер, непременно в сырой, когда у всех прохожих бледно-зеленые и больные лица; или, еще лучше, когда снег мокрый падает, совсем прямо, без ветру, знаете? А сквозь него фонари с газом блистают…» Как здесь не вспомнить «Скрипку и немножко нервно»! А постоянно повторяющийся у раннего Маяковского образ «фонарей с газом»! Да, несомненно, здесь мы имеем явную точку пересечения двух художников. Еще одна черта сходства: постоянный мотив «униженных и оскорбленных» в ранней лирике Маяковского:

 

Меня одного сквозь горящие здания

Проститутки, как святыню, на руках понесут

И покажут богу в свое оправданье.

 

Трагизм ранней поэзии Маяковского – мятежный трагизм, граничащий с «метафизическим бунтом» (опять как у Достоевского!):

 

Через секунду

Встречу я

Неб самодержца, –

Возьму и убью солнце!    

Здесь поэт восстает против солнца, причем последнее означает обобщенный образ всего владычествующего, мощного, сияющего. Но Маяковский не может примириться с возможностью радости, пока существует «адище города», где «умирают дети», где «сбитый старикашка шарит очки». Он, как Иван Карамазов у Достоевского, хочет «вернуть свой билет», если гармония мира построена на слезинке ребенка:

Тебе

Орущему:

«Разрушу,

разрушу!»

вырезавшему ночь из окровавленных карнизов,

я,

сохранивший бесстрашную душу,

бросаю вызов!

 

Однако Маяковский, по сравнению с Достоевским, отчасти из-за различия вообще между поэзией и прозой, но в основном – между двумя различными (в частности, по времени) мироощущениями, эксцентричен в гротескном показе одиночества человека в промозглом хаосе города. Маяковский достигает необыкновенной по силе выразительности в своих ранних произведениях:

 

Людям страшно – у меня изо рта

Шевелит ногами непрожеванный крик.

 

Маяковский одушевляет внешний мир, прежде всего, картины города, так что «город молится», «вечер кричит», «пальцы улиц ломает Ковка», «звезды визжат»…

Для него все вокруг является «изобразительно-выразительными средствами»  – вывески, крыши, перекрестки, улицы, провода. И вместе с Маяковским иногда начинаешь даже любить эту тоску какой-то особенной, болезненной любовью:

А вы

Ноктюрн сыграть

Могли бы

На флейте водосточных труб?

 

Во всех ранних стихотворениях и более крупных произведениях Маяковского присутствует мотив тоски, мотив одряхлевшего времени, даже в самых ранних стихах, отобранных у поэта при выходе из тюрьмы:

 

Ждал я: но в месяцах дни потерялись,

Сотни томительных дней.

 

Иногда сквозь тоску прорывается предчувствие грядущего пожара:

 

… сейчас родила старуха-время

огромный

криворотый мятеж!

 

Другая черта раннего Маяковского – нарочитый эгоцентризм. Образ поэта глубоко трагичен, он указывает на невозможность для него найти  себе место в загнивающем мире, где «прокисший воздух плесенью веет»:

 

А такому

Как я,

Ткнуться куда?

Где для меня уготовано логово?

 

Здесь образ поэта – это образ богатого внутренне человека, заживо погибающего в душном мире. В этом проявляется гуманизм Маяковского.

 

… А я вам открыл столько стихов шкатулок,

Я – бесценных слов мот и транжир.

 

Творчество В.В. Маяковского оказало значительное влияние на всю мировую поэзию. Его новаторство в области стихотворной формы теперь живет самостоятельной жизнью, уже привычной, как и положено.

Маяковскому, как никому другому, было чуждо понимание художественного творчества как «искусства для искусства». В его поэзии, в самых ранних его стихах, искусство говорит о самом реальном, конкретном, бытовом, но оно открывает в этой «карте буден», в этом вроде бы непоэтичном городском пейзаже, чарующей выразительности краски. В этом гуманизм Маяковского: его поэзия не витает в облаках, а всегда остается верной земле, настоящему, людям:

 

Не высидел дома.

Анненский, Тютчев, Фет.

Опять,

Тоскою к людям ведомый,

Иду

В кинематографы, в трактиры, в кафе.

 

В более поздних стихах (послеоктябрьский период) этот гуманизм выражается в пафосе утилитарной поэзии, которая понимается как работа – одна из многих других.



[1] Перевод О.С. Безугловой

* на главную страницу *