Стихи на листках

 


***

Моя кровь свернулась у твоих дверей:

Ждет, когда ты вновь станешь слабым,

Чтобы цветком пунцовым раскрыться

В горле твоем – криком зовущим.

 

Глубоко в черной земле прячется червь,

Так и любовь к тебе – глубоко в моих недрах.

Она кормит тебя в моих снах

Сладким и молчаливым илом.

 

И каждый мой день – возвращение,

Скольжение в бескрайней полынной степи.

Тусклые тени указывают мне путь.

Но, я верю... Только не знаю во что.

 

***

 

Ты – собака моя.

Ты укажешь мне путь –

И умрешь, не дойдя до

Конца туннеля –

Моего махрового и безнадежного

Возвращения к светлому полю...

 

Брошено, покинуто, забыто –

                                прикосновение,

листья опали,

            и нет сил вернуться домой.

Я буду там всегда.

Там, где

              никогда нитка не войдет

в отверстие иглы и

                         только слышно...

Только чуть-чуть

                                 доносится...

Мне и теперь не важно,

                             что это было.

 


 

***

 

Как хладно стучатся

безмолвные мысли.

Как входят без стука

сквозь стены,

волоча по полу

штанины и шлейфы,

но не оставляя следов.

Проходят, проходят,

кивают и в лоб целуют

светящийся тела

скатившийся воск

                               во сон.

 

***

 

Вслед за огнями на ощупь

Идти... Не поднимая взгляда,

Не поворачиваясь, падая

                                   в недра,

и в лестницу упираясь.

Стремительный бег

                в разные стороны.

Собирая запахи,

           крики испуганных птиц,

Не разбирая дороги в тиши,

Нежно кутаясь в ночи одежды.

Спрячь меня от меня,

                                белая тень.

Кольца змеи сомкнулись.

И вот ничего. Только...

Только... Сейчас... Вот

Сейчас... Прикоснись к

                              порогу рукой.

Подожди и забьется ручей,

Утекающий пульс. Остановка...

Предел... Пустота.


 

***

 

Куда уходят эти все

Мгновенья,

Ракурсы,

аспекты:

трясущиеся руки

мелкой дрожью

в ритме вальса

под проливным дождем.

Под крышей,

крытой кем-то,

когда-то.

Загляни, сверчок,

за очага

пространственный

муляж,

имея статус

не иметь приюта.

***

 

Когда Хуан говорил о музыке

Все замолчали. И он сказал:

«Пролетел тихий ангел...»

И в прошлом остался лишь голос,

который вернется в нотах и

звуках тонущей в будущем

                                          музыки...

 

***

 

Пусть все возвращается.

Все приходит обратно... домой.

Пешком или на транспорте –

Это без разницы.

 

***

 

Еще минута... и время

Даст возможность мне

И тебе

          поупражняться в молчании.

Только смотри и слушай

Как бьются в груди

Судороги

              невысказанной тишины.

 

 

 

***

 

Белой пылью в руках

Наказание вышло.

Круги на воде

Остались.

Твои движения...

Крики птиц,

                   улетающих черной россыпью

В синем холодном небе.

Свежесть утра, и чай на столе

Обязательно с медом

                                 и запахом

                   дерева Роз.

***

 

Привлеченные шумом,

Они тихо придут,

И будут

Медленно следить

За движением твоих глаз,

Угадывая и воруя

Легкие мысли твои,

И пряча их

В клетки с богомолами.

Сухое-сухое одиночество,

Нелепое пребывание,

Плохо скрытое раздражение.

 

***

 

Кто проснулся тем утром –

За туманом ушел,

Растворился в

                ветвях-лентах воздуха

Без остатка.

Ты ж остался во мхах

Антилопой бродить золотой

В лесах своей памяти.

Собирая орехи опавшие.

Находил лишь червей

Своей чувственности.

В канатах дней заблудился,

Но не упал. Так по сей день

Продолжаешь свой путь.

 


Кондильяк

 

Белый, как мел с расчесавшей рисунки скульптуры,

Востроносый барон Кондильяк

Высосал весь мой жгучий,

Из черных очей, «зирбижанский» коньяк,

И пошел, и пошел по зеленой траве...

Вдаль за горизонт он унес свои ноги

И сложенный солнечный зонт.

Он упал на высохшей глины чертеж,

А пятки поставил на небо,

Как блудный сын востроносом

В колено отцово,

Носом повалился он в грязь,

И разбился, статуя,

На зеркальном полу в Лувре

Он раскатился слезами.

Ха-ха!

 


***

 

Люминесценция луны заливала комнату, ее тело светилось зеленым пламенем. Она, ее руки, как ветви деревьев в чаще леса, оплели его грудь зеленым, светящимся мхом, теплым, горячим. И вот сухой мох вспыхивает, как взрыв сверхновой, мгновенное соло на скрипке и они в ту же секунду погружаются в сон. Чай лежит на дне кружки, под толщей чая – открытые книги на столе в комнате с открытой дверью. Дверь – это контур, комната – краски, плоть холста в раме. Хлеб, масло. Окно распахивается, ворвавшийся сквозняк воспламеняет страницы. Пусто.

 

 

Как занавеску, треплемую ветром,

Точеный ткацкий стан огня

Возвел стену кипящего стекла.

Мир мреет, как виденье, как кино.

И мнится мне: за мнущимся стеклом

Подвижны очертанья, и послушны

Кисти живописца краски, и глина –

Мастеру ваянья.

Лес там копий встал.

Лицо. Лицо в потоках жарких струй:

Дух стеклодува в мареве бокала.

Мои глаза видят эти буквы.

Вот, они видят эти буквы.

Да, это буквы.

Каждый раз разное перед

Каждый раз разным.

Некому дважды войти в одну

И ту же реку.

 

Они по прежнему вдвоем в этой

Комнате. Сигарета у него в руке –

Как будто он чего-то ждет...

 

 

***

 

Ночь пробрала даль:

Сидит под стеной тьма

Лоснящихся глаз.

Спускайся в нас,

Стань мной.

Твою белую ткань

Унесло водой,

Что с тех пор утекла

В померкшие страны света.

 


***

 

Тьма птиц клюет мои телеса,

И когтями рвет мою кожицу.

Ссадина на ладони

улицы жизни, кони.

 

Чудовищный мой организм

Объестся светом и ну –

Электричеством бьется

В припадке, буквально, ест весну.

 

В раме, что лбищем

В каплях вод, –

Выпуклы буквы, вздутый живот.

Лапою оботри, такой оборот.

 

А мои органы все – подданные.

Пробуравлены трубами,

А червь – глину,

Сверкающий глист.

 

Заставлены ставнями,

Забиты гвоздями

Без единого дятла

На стволах, где, как в яблочке

Червячок.

В термосе горячий чай.

Черным дулом наставлено,

Обвал темечка,

В лицо смертельно прямого

Взгляда.

 

***

 

Моллюска ходули зависли

Над бездной арены,

И в пропасть кровавого круга

Циркач полетел. А вокруг

Набалдашники тел

Разинули рты, округлили глаза,

И исчезли во тьме.

 

 


***

 

Я вышел погулять, но устал,

Не смог вернуться, иду вдаль.

Ветер весны крышу сорвал,

Полуденный вор мое время украл.

Вишни зацветают в ночном саду...

Словно пьяный при свете иду,

В темную тень под ногами ступая

По земле черной, будто по льду.

Я вижу горизонты: они висят,

Как мокрое белье. Я бросаю взгляд,

Пронизывая все, и в момент – назад,

Чтобы снова шагнуть в грохочущий ад.

 

Я знаю, что не стоит идти туда,

Когда под ногами эта плита.

Тяжелая поступь, я – каменный гость,

Белый как мел; известковая злость

Черною бездной сочится в глазах

Всунутый взгляда кинжал меж строк

Кристаллом мечты замороженный страх

В вечном холоде пыльных дорог.

Но дух наполняет дыханье весны.

Проснись! – в поры тела врываются сны

Рассветные сумерки все замели

Вызволяет космос силы земли.

Твой шаг сочится сквозь бездны век

Когда плывешь в той же самой траве

Горящей солнцем ночью и днем

Бьющейся сердцем, растущей огнем.

Не попадаешь в такт и не можешь

                                              движения

У тебя испортилось настроение.

 

Ты наверно устала не спать, и не спать,

Ходить и стоять, тебе нужно лежать.

 

 


***

Тени, сгущаясь, ослепительно вспыхивают

Shadows thicker, blindflash.

Невыносимость легкая бытия

 

Вроде бы все как всегда,

как тогда, когда было всегда.

Тогда еще было все, как всегда.

Как бы все нипочем,

или то через это,

а за это вот то, а бывает и так.

Посмотрим, разуем глаза:

Через край льется песня,

Руда прет из нутра.

Надежный запас –

Семь смертей за спиной,

Да в дырявом мешке

Бесконечность.

Кроткая замкнутость

                                  мысли,

Рожденной в камне.

Ветром измятая ткань

                                    скал,

спеленавшая звук

тысячи лепестков,

сложенных в глыбу

Взглядом,

Начертанным на песке,

Сетью трещин,

Как ребенок,

обнимающий небо разбухшим

Бутоном утробы.

 

 

 

***

Неслышно ступая

Крадемся в ночь.

Впереди, разгребая туман, –

Гибкая смерть.

 


Datyra

 

Бальзам не сделает живой

Мертвую ткань мумии, но...

Если старая ключница,

Только проснувшись,

Тряхнет стариной

Легкой трухой

В погремушке хранителя

Королевской печати

Опрокинувшего кружку пива

В погребке таком-то

Только-только проснувшись.

 

***

 

Прекрасный сон

О том, что каждому –

свое.

И, очарованные желтыми огнями

В огромной ночи

Мы не помним ничего.

И утро не грозит ночным созданьям,

Что сформированы водою тьмы.

 

Закрыть глаза,

На ощупь мчаться в лес.

Но вот мельком, ты замечаешь,

Зайчики кровавые

В глазницах померещились.

А вот уже листва,

По стеклам хлещет дождь

Без рук, без ног.

Картавый теоретик

Таким увидели меня

Одни из глаз!

Да что писать

Все мысли...

Смерть не страшней

Себя самой!

Огонь! Там!

Все горит сейчас!

 

Писака плодовитый

За столом

Ест плов и в пальцах

Крошит зерна

Он червоточит в яблоке

Сада.


***

 

Легкое покрывало

Чуть слышно

                  движение бедер

В непрерывном

                   блуждании рук.

Непрерывное кружево

                                  чувств,

Касание линий,

Абрис, текучесть, влага,

Жар... еще один

Вздох прекратит.

Замолчит, забьется

в руках и погаснет

В тлеющей ночи

И снова

Опять то же солнце

Будет смотреть

Равнодушно сквозь

Окна моего

Дымного хлама,

Бесцельного

               дня... без тебя.

 

 

***

 

А вы

Балет сплясать могли бы

Где бы то ни было

Типа трубы

Водосточных лучей

Светопыльных гардин

Раз-два-три, раз-два-три,

Уходя, уступая

Партнера туда,

Откуда я сам

В выдох, во вспышку

В полный,

Начальный,

Окончательный хлам.

 

 


***

 

Брезгливо ухоженный,

Бережно смятый,

Облачком укутанный

Твой последний день.

 

Кто же, что же тебя ждет

У небесных врат...

 

Мед слизывай с гнилых досок

Добро за воротами,

А зло за спиною дождем,

Ветром смеялось, подсказывало

                                             ветром.

 

Надежный замок,

                   да потерянный ключ.

Нежные нарывы

                     на мертвых руках.

Завтра ты будешь

                             в теплых краях,

Завтра ты окажешься

                              в надежных руках

 

***

 

Сначала это было неприятно,

Потом мы стали чувствовать острее.

Все только начинается – еще бы,

История так любит повторяться.

И, превращаясь в гель, распределяться,

Собою забивая поры кожи,

Сочась непринужденно и бессмертно,

Наглядно заплетая ярким тленом

Тускнеющие формы бела света

Отдай другому, поносил – и хватит

Делиться Бог велел всему, что цело

Нулям и единицам нет предела

Под солнцем копий, сломанных о ветры.


***

 

                                                   Прости меня, пожалуйста.

Я так хотел бы тебя обнять.

Но меня нет в окрестности.

Я вспоминаю линии жизни,

                                                 Световые волокна осени,

                               Твое дыхание.

И я плачу.

 

Проникающие ранения пустых

                                             пространств

Плетьми хлещут, как наткнувшись во тьме

                                        на что-то живое.

Леденящие душу яростные экраны памяти

                                  как могильные плиты

Подковами вросшие в пяты,

                                   гвоздями сквозь мясо

Господних в объятии раскинутых рук.

 

Куда шагала ты той дорогой

                                        навстречу мне?

Я ждал, и растягивал небо

                               на скрещении жердей

Вокруг очага...

 


***

 

Марш тишины,

Безграничье пустот,

Изгнание тайны.

В пыльных картинах

Слияние черных дыханий:

Собаки, трахеи, купцы,

И меха на морозе.

Бочки, доски, весы,

Ветви, жесты и позы

В чаше глубокой,

наполненной доверху

                             снами.

Голос скользящий

В шелках рукавов

Над босыми волнами.

Дует внутри

В разные стороны.

Крест биссектрисами

Еще раз распят

Для верности

Крепким взасос

Поцелуем пустот –

Пиявок вечности.

Напополам

разрублено тело

между верхом и низом

сквозняк

воет волком

рысью трепещет

срываясь

камнем

молчания,

жалость навек

размозжив.

***

Ежели день-деньской

Ветер стучит дверьми,

Ежели рвется ввысь

Свежий мороз твоих....

Выйди на поле мглы

Заколотив простор,

Душно забей просвет

Черным сучком брони.

Выползи словно гад

На плоскость

Раскатанных губ,

Лижущих неба свет

Темным куском зари.

 

***

 

Ударения вскользь

Через бор, через лес

Полосы –

Лось лижет соль

Черескол частокол

Сумерек дождались

Лавки автокефальных

Причудливых рож.

Лимонного чаю

Забрала звезда –

Сверкающий желтым

Ночной конвоир.

Ночной дезертир

Ночь, ночь. День

Перезвон, перестук

Перезревших колосьев

Рассыпающих семя.

 

***

 

Демонология ночных глазниц,

Просверленных в покойном водоеме,

Поющим ветром, раненным стрелой

Степных пробуренных юго-восточных

                                           скважин.

Слова цепи колодезной упали вверх.

Анчара чары длинной копотью

                                 осели на бумагу,

Я думаю о вечности мышления,

                     тягучего словно тягач,

Тяжко ступивший на землю болота

Этой поэзии, изгнанной из государства

удара гончара

                  и яства в стеклянных глазах.

 


***

 

Вот и пришел черед ночью

                       сделаться пылью,

Но я не могу

Вперед

назад

руки, волосы, крылья.

 

Но я

голубая трава,

Я

пою днем и ночью.

Я – голубая трава,

И я режу железо

На тысячу частей ветров.

 

***

 

Ветви впиваются в корень

Тучи стрел летучих

Уходят в могучую землю

Солнце не светит ночью

Тени не видно в полдень

Трава не бывает синей

Лишь небо зазеленеет

Лекало перевернется

Песок на часах струится

Что делает он? Что делал?

Что будет делать? Струи

Врезаются в точку

И трещины по стеклу

В косых глазах по сухой земле

Идет чертополохом кожный

                                      покров.

Черный японец развесил свой плащ

На ядовитых анчара ветвях

Зонтиком в складках расправил окно

Домовой или уличный хулиган

                                     прозрачный.

Не хлеб ли лучше чего-то еще?

Не вода ли лучше того, что течет?

 


***

 

Цепляясь за сучья слов, знаков, рук,

Падать, падать, идти

Чередой восхищенья настежь.

Превращаясь в клочья тумана,

Брести, укутавшись в ночь,

Пряча в нежную прель

                  сердца тайные угли,

Опять вспоминая догадку:

                    так было всегда.

 

***

 

Говори, говори, пожалуйста,

В тишине детства кромешной

Таю я, таю

          тайными тропами сердца.

Огнем сквозь туман

                    парящая колесница.

Набухает красный бутон

Чумой белоснежной

                               снегурочки

Благодати тропическим ядом.

 

***

 

Запомнить каждый взмах

Ветвей в пожаре ветра:

Зовет, высвистывая тела

расселины,

Один-единственный удар

Ножа сверкающего лезвия,

Креста пылающего жала

В жаре оперенья

                             Змея.

 


***

 

Пальцы разжав

Рисунками голых ветвей,

Уронили небо с моста,

И травили потерянный взор

Следом за снегом

Ступая по темному зеркалу

Сна.

Сквозь завесу

Скользнув зарисовкой,

Срываясь по краю,

Сливаясь с чертами провала,

Мимолетным

Одним из единственных

Жестов

Запомненных вскользь.

 

Великий нехочуха

 

Как ловкач тарабанил

Углами чечетки

По кровавому сердцу

По иссохшим губам.

 

Раззевалась усмешки

Рваная рана,

Надувал ветер ткань

Пересаженных душ.

 

И бессчетно,

Безвременно,

И бесконечно

Сыпались блохи,

Ужи, тараканы,

коптилки

В гниющую

Яростью лужу,

Расплескавшуюся

По уголкам рта.

 

Гробницам усилий

Речь не вспугнуть.

Схватиться за взмах

Изначальный

Крыла излеченья,

Чей корень и хвост

В облаках.

 


Пещера

 

Набросано кое-как

За тенью, успевшей вперед

Лечь на влажный песок.

Склеивая края

Мохнатой мглой разводов

Лоснится чешуя на змее,

Лежащей поперек.

Как взявшись за руки

За зеркалом

Увязнув в ритме

Качелей век

Пружинящих на видах

Сумеречных груд

Вещей

Предметов...

 

Взявшись за руки

Сплетенные кистями

Роятся мысли

Мерами огня

Танцующих

Текущих

Отпечатков отпечатков

Прозрачных крыльев

Тихий шепот

Шум ветра

В порах

Рокот волн

Непрекращающегося

Освобожденья.

Гул груди

Гуденье пара

 

В котлах пучины крови

Взявшись за руки

На теплом взмахе

Ветра

Трещат в костре

Сухие мысли

Отливая свет

В слоистые посылки

Граней.

 


Пещера (вариант)

Набросано кое-как

Тенью, успевшей вперед

Лечь на влажный песок.

Склеивая края

Растрепанных разводов

Кружится чешуя,

Как взявшись за руки

За зеркалом,

Увязнув в ритме

Качелей век,

Пружинящих на видах

Сумеречных груд

Вещей, предметов...

И взявшись за руки,

Сплетенные кистями,

Роятся мысли,

Отливая свет

В слоистые

Посылки

Граней.

 

Как взявшись за руки

За зеркалом,

Увязнув в ритме

Качелей век,

И мерами огня

Пружинящих,

Текущих

Отпечатков

Прозрачных крыльев

В сумеречных грудах

Вещей, предметов...

Тихий шепот,

Шум ветра в порах,

Рокот волн

Непрекращающегося

Освобожденья.

Гул груди –

Гуденье пара

В котлах

Пучины крови.

И взявшись за руки

На теплом взмахе

Ветра

Трещат в костре

Сухие мысли,

Отливая свет...

 


Утром

 

Солнечной незнания пылью

Е-два е-четыре

Легко коснулась стопа

Песка звездной пустыни.

Завернута в белый свет утра

Колыбельной дыхания,

Ты плыла далеко

В облака,

Ветром плененные издалека.

Я сидел у ручья,

Слушал сверла струй

Своеволия,

Развесив до самой травы

Шатрами просторные уши

И улыбчивый хобот.

 

***

 

В конструкторском бюро

В начале были брюки:

Сидели по походке,

Украсившей асфальт.

А в небо запрокинута

Ртом до ушей одарена

В объятии распахнутых

Конечностей балда.

По шву пошла-пошлепала

По лужам осень острая

Заветрились по радио

Седые сыра головы

В капусте отыскавшие

Ответов свежескошенных

Игольные отверстия,

Колючки блюд и вер

Планерки – перекур.

 


***

Эй, бродяга! А ну...

Хлопни рюмку-другую

Сосновых потемок,

И в руку носом уткнись.

Видишь, слезы

Открывают шары полноты

Там, где ты думал

Только узенький шорох

Между страницей и пальцем,

Облизанным клейкой слюной.

Знаешь, этот проем в несущийся мрак

Мною замечен давно.

Вот, не знал, где соскочишь

В окружающую тишину,

И уцелеют ли кости...

Оказалось:

Проснулся напротив окна

И ветер,

И солнце,

И лето...

Теплый простор.

Увидимся

                где-нибудь

                             может.


***

Я заражен тобой,

Огнем и погоней –

И это смертельно.

Но не детские кубики

Складывают слова

И башни потопов

Не их и бросать.

И не монеты

Поставил на карту

Древний игрок.

 

***

 

Мир вокруг

Шагнул ходулей в хаос.

Петля рванулась, – вверх?

Горели черным стулья – сербы

С повязками на глаз,

Разъехались машины,

Позавтракав слюной.

Открыл коробку левый носок

Ломая сливовый песок,

Что лился в столешницу боли

Обсосанной как луна

На порезанном ломтями

Желтом теплом колене

Говорящего трупа

«так, слегонца»... 

 


 

***

Дождь осаждается

                  в мышцах век,

Ах, я не хотел о сне!

Дождь осаждается

                    в мощи плеч.

Сквозь промокшие

         рукава рубашонки

                   сочится закат!

Как творог.

Малиновый сахар

               течет по груди.

Ах! Я не хотел про землю

И черный расстрел.

 

Бодун красен мыслью.

Но когда б ты хотел смело

Подобрать живот

И исчезнуть ввысь –

                   в ту лазурь,

                      или в эту траву.

 

Дождь вокруг.

В воздухе капель

                             воды.

Рассеялись тучи,

И луч просветил

                          кого-то,

кто скажет: «Да!»

 

***

 

Каштаны в огне

Дышат прохладой

Тени впускают

В вечерний сад.

Тихо скрипнули

В ветре качели,

Где-то вдали

Шум аэроплана.

И рвется ткань

На коленях мечты.

Швейной машины

Говорит «так-так-так»

Пулемет.

 


 

Предста

 

Предстать пред собой...

И, разочарован,

Понуро набрать все то же,

Что смочь унести, петляя,

На себе и снова сюда же.

Пред ста отражений

Стеклянных огней.

Можно припасть, и скрести...

Рисовать на стекле...

Отпечаток одной пятерни!

Человеческий скрудж

И скарб,

Который пятится боком...

(Вилять мозжечком)

кров пролить и застыть.

– Механизм.

 

Но я не хочу попасть

В эту пропасть,

Где ждать, коротать,

Котомкою с мокрым сыром

Туман угощать.

И смотреть только вверх:

Проем над утесом и небо,

Как перерыв.

И я уже здесь.

 

***

Ком теста

              черную смолу

Забивает вглубь –

                    вовнутрь,

Огонь вырывается снизу

                       наружу,

Охватывая мякотью

                           твердь.

Пирог, уминающий сам себя,

Себя испекающий,

себя замесивший...

И распускающийся цветок.

Свет.

 


 

Уже

 

Уже... Мертвая жизнь. Бирюльки

В желтизне очкового стекла.

Узоры на обоях.

Пространство под потолком высоко.

Недвижная тень в углу (верхнем),

Над головой жильца.

Плинтус подкожно.

Егонич и все

Уже... не работает.

Куда еще завтра идти?

Водопровод внутривенно?

Так всегда

И причудливо, странно

Проста – смерть.

 

***

 

Знаю, что предписано

Случиться чудовищной

Катастрофе

Спокойного характера.

Это вы хотите сказать?

 


***

Замыслили нечто

Чуткие руки

Приученные годами

Ронять посуду на пол.

 

Почуяв неладное

Волны шумят

И гнутся деревья

Под толщей ветров.

 

Раздаться выстрелу

Или невидимым стенам.

Рукописи только и делают,

Что горят...

 

Мы были знакомы

Не менее вечности

Сколоченной старыми досками

Заброшенной на провал

В такой же огромной туче

Лоснящейся шкуры огней.

 

Пожирающих темя

Разводом кругов

Встрявших в ровность пруда

Посреди незнакомого леса.

 

Мы были знакомы...

Возможно, укроемся белым огнем,

Здесь везде рукой подать до воды.

Отчего и течем.

 


***

 

Маленький ребенок,

Что ехал в троллейбусе

У матери на руках,

Проснется, как всплеск

                          чудовища,

Разорвав грудь земли

                   клубком озера.

 

Его голова теперь

Взламывается изнутри

Тьмой звездной ночи.

Свежий снег в этих пальцах

Ослепительно белый

Как ты, человек, чьи глаза

Смотрят над кромкой сцены

Микрофона

Перед черной фигурой

С бутылкой, наполненной

Битым стеклом, в руке.

Запрокинутый ком

В ванной комнате

С открытой дверью,

Куда ты сплыл

В бесконечность

На Запад...

 

Маленький ребенок

Еще не проснулся.

На листьях ростка,

Взломавшего плиты

Его головы, Солнце!

 


***

 

Твердая стена

                окружающего мира,

Отделяющая меня

                     от Поднебесной,

Трамбует воздух,

Формой ноздрей

                       отделенный

От сверкающей,

                         черной

                    внутренности мрака.

Я двигаюсь,

                  не сдвигая мебели.

Я сам по себе.

В желтом камне

                       Я – желтый камень.

Доисторическая мушка,

                           вечная в янтаре.

 

***

 

Влиться, выглянуть, рассмеяться,

Тень вобрать, и выпустить

                                   легкие споры.

Осмотрительность мерит лица

Аршином всеобщих брюк.

 

Проглядывает улыбка белой

                    рожденной весны.

Это не даст пропасть

        в складках чьего-то белья

            или просто отсутствия.

Что не скажешь, поможешь, –

             дар тебе, твой талант.

Мы-то в неведомом

         разбиваем чудесный сад

Из не выпитых снов

              не рожденного света.

 


***

 

Ты забудь утробный тлен

Напетых в стенах комнат

Прохладной пылью

Забивавшихся под кожу.

Вспомни

            ворох слез,

              колеблющих

                   осыпавшийся веер

взглядов-слов,

      растасканных мышами

                     солнечных лучей

по треснутой скорлупке

                       в мутный сок

                                 сухих следов.

Я не зову.

Мы были здесь

                        когда-то.

И отодвинуты заслонки

оттуда и туда

смотреть – число шагов

И море

          несущихся частиц.

Сон в рукава

бьет тихим снегом

большущее одно.


 

Башмаки

 

Колонна.

Шелковое покрывало.

Ветер.

Шелест листвы.

Чаша

Прохладной воды.

Озеро –

Отражение облаков,

Плывущих в небе.

Сухой треск ветки.

Горячий воздух пустыни.

На экране

Ночного кинотеатра

Волны моря,

Песок,

Океан кругом

Пена у ног...

Посмотри:

Они идут по воде.

 


Ом бхур бхувах сва

 

Я люблю тебя

Этот свет и тот.

Срывает ветер

                      с веток

горящий снег,

снося вселенной

        явленную дробь

в один слепящий знак.

Ладоней сна

       растерзанным рисунком,

наброшенных на плечи

      по кромке трепета

воздетая земля,

пропитанная паром,

                  вся на сносях.

Всем телом

                 вознесенье

в опять пылающий разрыв

    алмазной ткани утра.

 

***

 

Мчимся сквозь лес

Деревьев, ветвей

                    и теней их,

Оплетающих наше

                         движенье

Падающими цветами,

Падающим светом,

Падающей тенью.

Мы мчимся сквозь лес,

Мы здесь проездом.

 

***

 

Играю блюз

И граждан веселю,

Помят и кругл,

Как арбуз.

Как палка стукнул

По башке

Костлявый стул.

Какая разница

Где верх, где низ,

Играя блюз,

Перевернусь.

 


 

***

 

Качает ветки

                за окном,

Как сквозь сети

               света волн

Просыпающийся

                     ветер

Ведет сквозь

                       сон

Шорох.

       Ложится плавно

Туманом влажным

Меж холстов

С набросками

Движенья Ариадны.

 

***

 

Мне жизнь дана,

Чтоб любоваться небом,

Любить любовь,

Кричать, смеяться, плакать,

И мучиться тоской.

И снова любоваться небом.

Держать в руках

Увядшие гранаты,

Смотреть сквозь солнце

В тьму запретного плода,

И страхом, заполняясь, умирать

В нетронутом «сейчас» потоке.

Затем чтоб снова любоваться

Небом.

16.10.98

 

 


 

Памятка

... Мы, пришедшие так,

как

заключение,

обращенное в двоеточие

змеей, кусающей

свой хвост.

 

Снова мечты, музыка и

воспоминания прошлого.

Многообразное движение

Одного «Я».

Снова снег,

и ветер, и метель, машина,

и слова

в движеньях губ,

и земля, и те улицы

под ногами.

Сны.

Струи влаги

застилают виденья.

Только что

или давным-давно.

Все равно, что вот-вот.

Все смешалось:

Нет рук, тело – дерево.

Мы, пришедшие так,

как заключение,

перевернутое в двоеточие,

закутанное

шелковыми покрывалами

в твердом стволе

космоса.

В прятки играющие

                            черви.

Стесненье одежд,

мешков и веревок

Сверхплотные

                 соприкосновения

и поцелуи.

 


***

 

Мои слова

Ничего не значат.

Мой город:

Шпили высот

В красном тумане.

Ты выманила меня

Взглянуть и сказать.

Огни при белом свете,

Как льды сверкнули

В легком взмахе

«Нет-нет-нет, да-да-да»

Я вижу глаза.

«Лет двенадцать назад,

я была так мала,

с ветром лучистые

таяли вплавь блики огня».

 

Понедельник

 

Понедельник сырой и промозглый,

Как мясо,

И как посмертная повседневность,

И как похмелье после похорон.

Завтрак из жареной колбасы

Почему-то

Ужин с яичницей.

Рано, утро, и нет аппетита.

Эх, и рана стара и забыта.

Запущен сад и разрушен дом,

Теплится жизнь, теплится жизнь

В человеке,

Идущем впотьмах на работу.

Закурил и уснул,

Собака.

О-о! Это рассвет в голове,

Полумертвый рассвет

В безумной, безмозглой башке.

В башне, в прекрасной головке ее

Нарождается месяц.

Сновидец, солнцепоклонник

Под вой волков на луну

Загребающий жар

Бесполезным веслом.

Клокочет, клокочет бездна

Яичницы на сковородке.

 


***

 

Не позавидуешь тому,

кто мне завидует

Мудрец

 

Обладая мозжечком,

Как в коробочке жучком,

На прогулку вышел я:

Подо мной асфальт дрожит,

Но не сильно.

 

Ветер полы подключил

К трансформатору в ночи

Заплетается колено:

Справа – набок, влево – вверх,

Как плевок – наискосок.

 

Лихо носит мотылек

Идиотскую идею

По бескрайнему простору

И роняет грязь в траншеи,

Поломать рискуя шею.

 

 

 

***

Я иду по аллеям

Слепых берегов,

Я шатаюсь по городу

В поисках снов.

Остановка и бег –

Это странная смесь

Из ударных цепей

И кривых теремов.

Переходы и входы

И улицы рвов...

Я иду по аллеям

Слепых берегов.

Он любил говорить,

Он  любил повторять,

И укрылся в тени.

И с тех пор в тишине

Слышит ветви небес

Из-под кома земли,

Как шуршание пленки

На кинохолсте.

 


Рассуждения о методе

 

Произведем калькуляцию

                             произведения

И транслируем

                       на протяжении

Определенной дали.

Я – горизонт,

Я – это тире.

В моих руках

                 велосипед.

Спицы в руках,

                солнце слепит

Темное солнце.

Всякая птица падает,

Всякая птица уже мертва.

Камнем с Пизанской башни,

Вектором в центр

                      адских глубин

Тростника

                  Мыслью

                           падает тень.

Бьются волны

                    у ног,

А глаза разбегаются

                     водопадом

               За тканью вслед

Упавшей без сил

               С венериных плеч.

 

Несу косу на плечи, –

Я предупреждал.

 

 


***

Среди ясного неба

раскатился гром

брызгами лопнул пузырь.

 

На стропилах лучей

Подымающий медленно веки

Сверкает росой.

 

Расколоты скалы,

И весла сквозь волны

Бьют под стопой.

 

Кромкой теней

Лодка в просвет.

Зыбкий песок.

 

Осыпанный листьями

Воздух плащом,

Соскользнувшим с плеч.

 

Повисая мостами

Слепящая белая мгла –

Снежной взор королевы.

 

Она открывает глаза,

Уже открывает глаза

Твоя гибкая королева.

 

Всякая птица падает

Всякая птица

Уже мертва.

 

Звездной ночи

Катится голова

Глазницами тянет блеск.

 

Несущимся обручем

Взмах рукава

Иероглиф креста.

 

Небо так любит деревья

Тянется высота.


***

 

Молодой человек, который

ходил туда и сюда;

подобно рукавам прохожих,

скользил в проходах,

как книжка под мышкой.

А звали его отдаленно

похоже на эхо. Он

ступал на уходящую

из-под ног землю, –

как будто отводя глаза,

она расступалась, и шаг

его проваливался в

пустоту полутеней и

бурьяна.

 

***

Вереницы

сквозь стены идут дождя

плащей восковые челны.

Над отражением

увядающий взгляд,

зачарованный

опозданием капель,

летящих насмарку,

увлекая фигурки

                         небес

разбиться

               в чашах

яблоком снов.

 

***

Уходим в ночь,

Рассвета не дождавшись

С опущенным печально ртом

И грустными глазами

Ох, как же путь далек!

На сгорбленной спине

Отсветы белых лун

И громкое сиянье

Огромных рюкзаков.

Уходим в ночь,

Улыбками сияя,

Достав за волосы

Скирду духовных грез


***

 

Блики солнца, вплетенные ветром

В рябь воды.

Солнце сыплет золотые.

Солнечный дождь,

Как мальчишка, бросает камушек

Скользить по волне.

Огненные кораблики, паруса

Над водой,

Огоньки десяти тысяч свечей

Выступающие над поверхностью воды.

Пули, градом искрящиеся

В момент соприкосновения

С асфальтом воды.

Светлячки.

***

 

Мой взгляд в небо

падает мне

                   на загривок

Я смотрю под ноги

                   брошенный в небо

Из-за угла, словно за угол,

Сталкиваюсь, и все –

Пуля, пуля, пуля

Пуля мне,

Пуля во мне –

Тоска.

 

Кто-то за мной наблюдает

Или я совершенно один

Где они, все?

Вот вопрос.

Где чашки, чай, лампы, ноги, глаза

И причем здесь катушки

Цвет, дед, запах, свет

И почему

Электричество

Из дерева высечено?

 


***

И вот схема отложена.

Я знаю. Дальше я должен делать.

Иллюстрация. Иллюзия. Иллюминация.

Мне не хватает, я заменяю.

                       Повтором в уме.

Двигается тело,

         но можно закрыть глаза,

Взять в руку шарик,

            Взять в руку камень

И обойти вокруг дома.

Тот, который говорит,

Тот, который смотрит,

Виснет, виснет на ниточке

В облаках тонет,

                         все в облаках.

Видеть невзрачные

                     строки домов,

Челюсти лиц,

                      черепа полноты,

Сети волокон,

                       копны глаз,

Синие струны

льда.

 

 

Данаец

 

Сверкает в поднебесье шар,

Он нужен нам, он есть небесный дар.

Из рук богов он прикатился

И светом в тишину вонзился.

Но есть дары, их принимают,

Поскольку сознают

Дарящего носителя мечты,

Кто не берет, тот жди беды,

Мы в шаре будем, как и ты,

Данаец, приносящий всем дары.

 

***

Я изменяюсь

Неоднозначно и неоднократно

В сутки

До самой сути.

Только ты остаешься

Вовне.


***

Глубина

Тянет меня ко дну.

Но вокруг, как всегда, стена.

Тебя одну!

Я устал бежать

От дивных чудес

К другим

Чуя, как они отстоятся в постылое стойло.

Как пусто

Когда бездна ночи отрыгнет тебя в день…

Где же священный чертог?!

Где же дом бога?

Где ты, любовь моя?

Видно, стрелы жестокого парня

Навылет разят, –

И вылетают с другой стороны.

Змея покинула нутро

Наутро,

И нечем плюнуть

В глаза

          прозябанью.

Снова зал

          ожиданья.


***

 

Выпьем тоску.

Утром белый свет

И красный петух:

«Кукареку!»

Позабудь, чай, чаянья.

Наверное, будем ждать,

Наблюдать погоду и мир.

А мир – в море.

Я ничего не хочу.

Разве что… Да, конечно, хочу –

Ничего не хотеть рядом с тобой

Заодно, вместе.

По-моему, ты нужна мне,

Чтоб сидеть здесь, на берегу,

И смотреть вдаль.

Или друг на друга

Иногда взглядывать

И подбирать взгляд:

Ты – мой, а я – твой.

Не бросаться ни ими, ни словами,

Ни нами.

Лежать, как роса, – каплями.

Мы ушли, мы изгнанники рая и ада;

А куда? Я не знаю, и ты не знаешь.

Не знаешь, куда мы идем?

Возможно, мы просто гуляем.

Может, даже по воде, как тот

Хороший человек, что умер давно и задолго.

А мы сожгли свой дом,

Мы затерялись в космосе,

На какой-то безумной планете,

Одинокой и безысходной,

Так далеко и так безвозвратно.

Инопланетная инолюбовь.

Слышишь? Я тоже слышу.

Прибой в ракушке или в ушной раковине.

Где мы? Какая разница.

Здесь ведь есть все, что нужно:

Время, пространство…

И три измерения.

Ладно, пойдем, погуляем

По песку, по берегу моря.

Ты же знаешь, в каком мы тумане.

И видно здесь только

Друг друга.

Так смотри.

Ну, пойдем, погуляем.


 

***

Пером серебряным и кровью золотистой

Водил я по бумаге, описал событья лет

Как плавал я по морю в дымке мглистой

И встретил, наконец, свой высохший скелет…

 

***

Пустотные колокольчики зазвенели в голове.

Четыре тысячи серебряных колокольчиков

             (их может быть и меньше, и больше).

Обтянутая сатином лодка взлетала,

Нарисованная фигура расправляла ее в небе,

Как высеченный в камне знак

                                     делает камень легким.

Татуированная Татуана, ты сама –

                              рисунок на плече камеры,

Оставленный и унесенный след,

Печать пространства в галерее

                                          зрительных образов,

Ринувшихся змеей из засады,

                           заглатывающей твою душу.

 

***

Время бежит дымом

                         из бесчисленных сигарет.

Раз за разом. Сиднем сидим,

                                        узловатые корни

Во мху, в зеленых глазах…

Картошка в земле прорастает,

Как мы, в этот дождь,

Что нигде – за спиной.

Прыгнет на спину,

Холодным цапаньем.

Раз! И нету.

Тебя и меня.

 

***

Скучно, господа, на этом свете!

Как-то плоско все и обмелело…

Не с чего друг другу обомлеть

Ведь мы уже не дети.

Мы вышли в поход за руном,

А нашли постный шиш.

 

                           


***

Я вижу Бога в первый день

Творенья, на рассвете,

Когда у ног Его, прозрачная,

Плескалась Вечность. 

 

***

Остатки боли:

разбитое тело

в конфетной обертке.

                              

                               ***

Ветер пронесся:

Угли сверкнули

На миг.

 

                               ***

 

Идет впереди,

Разгребая туман,

Гибкая смерть.

 

                               ***

 

Тяжелые волны

Катались в высоких

                           деревьях:

Валялся на дне.

 

                             ***

 

Я не хочу подчиняться

Насилию света,

Закрываю глаза

Там искры –

                  голубые царапины.

 

                            ***

Осень. Разреженный воздух

Желтые листья перебегают дорогу

Мысль о зиме потаенная с краю

На белках глаз.

 

                           ***

                                  Учитель и ученик:

                                  Два конца отломленной ветки.

                                  Отвернувшись, в рукава уткнувшись

                                  Сонно смеются.


Эстетствующий молодчик

 

Воскресное утро, каплей меда провисшее

                                                в колодец полдня.

Он нежится в постели и

Нижет кисть руки на скипетр страсти.

Истома – его крепость.

На улицу выйдя, он жмурится Солнцу,

Шагает по городу, купаясь в пространстве.

Улыбается загадочно, что-то напевает,

Играет словами, тенями, цветами…

А вечером в ванной, под веками огнь –

Осеннего клена листа скарлатина –

Лицо запрокинув, он волны волнует,

Державною рукою

Лаская свой скипетр страсти.

 

 

***

Лес. Переливы тени

           Точно на дне морском.

Ветер верхушки деревьев

Качает как волны

           Медузы тень, разводы мглы.

 

Тень дыма

            горящей бумаги

Коричневой жилой

              воспламенения.

 

Моя тень на дне

              вечности ямы, в которой лежит

Плещущееся животное –

                                  времени море.

 

 

Бутерброд

 

В доске неба – сучок солнца –

сковородка бледно-желтого

засохшего масла

заплесневелого вуалью облаков –

их матовыми бревнами.

Созревает сквозь голубоватую сперму

облачного неба

лимфа солнечного света.

 


 

 

***

Окна стоят предо мной

Зеленым простором ландшафта

Несутся вместе с ногами,

Подпирающими глаза.

Ветер стоит, лишь он один

Среди всех неподвижен,

Газеты же лепятся

К нашей фигуре

Мчим как помятая фотография,

Мчим как снимок всмятку

Тела вдоль движения

Деформированы.

 

***

 

В Новом году

Пустая ноль восемь –

Едва ли не в каждом доме

Спит на соломе.

Вот и моя стеклотара –

Зеленая и неприемлемая.

Пустая, одна на снегу.

И чекушки ей не подружки.

Ноль восемь! Просим!

Мы вас просим!

О, как тяжелы золотые колосья!


Зеленый омут

 

Она идет,

Уходит дорогой,

Мой взгляд приминая к земле,

Как листья,

Чья свобода –

Кружиться в воздухе,

Раскачиваясь легче ее бедер.

Так вода

Клубами глубины

Течет

И катит валуны подводные…

Ручьи, впадающие в маленькое озеро –

Маленькие руки.

Полные луной.

(Воды ладонь

закидывала с лица глуби назад

волосы струй).

Ветер травы палимые

Мягко рвал к земле

Как лошадь падает набок,

Когда индеец

Прячется

В засаде…

 

Смех ее –

Слепящий блик

На капле воды

Лица.

 

 

***

Внимание: время!

Падает слово

В зыбкие сети

Сегодняшних волн

Сапогом, вдетым в стремя.

На рогах у коровы

Запутался ветер –

Спеленатый челн.

 


***

Звезды – маленькие круглые

                        воздушные шары

В золотистой фольге,

В них сидят Боги

И пьют свой чай…

Какой карнавал!

Какой звездочет!

В бархатных тапочках

                 с золотыми чаинками.

Но как близко, как блестко,

Как сказочно

Головы задрать туда

Толпа народа праздничной ночи

Кидают в Бога серпантин,

Он, слабо отбиваясь,

                     сыплет конфетти.

 

 

 

***

В глубине реки меж берегами

Левым и правым находим ответ.

Воском новогодней свечи зажегся череп

Зажегся рассвет

В бездне меж тем и другим

Иду по трассе, белый пунктир

В ночной темноте, тишине…

Следы неизвестного зверя

Лес темнеет вдали.

Не боящийся волка

Повернется спиной

К горящему взгляду

И прочь пойдет.

Лишь тот ему прыгнет

На спину как снова

Светает и крик петуха.


Домой

 

В автобусе тихо, мирно.

Еду домой. Голову опустил и загрустил,

Покачивая гул в такт с ногами

                                  стоячих пассажиров,

То упирающихся в пол,

      то оказывающихся на грани расставания.

Сегодня довольно яркое солнце

Светит за окном автобуса,

                                       что никак не доедет.

Дома разные. Вода. Хорошая погода.

Быть бы летающей тварью

                             в небе синем таком

с белыми облаками!

Сильным и чистым крылом

                       сиять в лучах Солнца!

Возможно, так оно и было когда-то,

                      например, до сотворения мира.

То есть земли, черного нефтяного сала.

       Приехали.

 

***

Розовое облако этим днем,

играя тенью и светом в прохладном углу,

как в ветреный летний день

летящим взволнованной импровизацией солнцем.

Ты была так прекрасна,

Как чудесный подарок лазури.

 

 

                                    

                         Среди весны

 

                                    1

Взять от весны больше, чем нужно для нас,

Нельзя, если даже будет не лень,

Когда на солнце, не закрывая глаза,

Медленно, медленно тает прошедший день.

 

И в облака, подсвеченные изнутри,

Впились щетиной вершины сухих тополей,

Отраженные мертвым зерцалом витрин,

Размягченные в ступе теплых апрельских дней.

 

На улицах людно, встречи не избежать с людьми,

Только выйди – уже навстречу спешат.

Все, что нужно тебе от весны, ты сама возьми,

А я, пожалуй, вернусь скорее назад.

 

И только лучик первый заката созрел,

Сочные лопнули почки на ветках каштанов

Я вспомнил, что прошлой весной на траве сидел

Слышался гром, было душно и странно.

 

За минуту до первой весенней грозы

Мотыльки порхали над склоном холма,

Не зная беды и любви, не считая часы,

Без желаний, без слез, без ума.

 

С последним порывом теплого ветра

Запах цветущих вишен окреп,

Мотыльки исчезли, и жалко стало безмерно,

Что конец их был так нелеп.

 

                                  2

 

В ночной полутьме деревья сочно цветут,

Светом луны залитые ветви белеют.

Вдыхая запах весны, псы домой не идут.

И весенние кошки от счастья немеют.

 

Ты как все, как всегда! – воскликнуть хочу,

Но она улыбнется – и снова язык немеет.

Все, что нужно, я сам от весны получу.

И она обмануть не захочет и не сумеет.

 

Прохожую девушку взглядом целуя в лоб,

Красивым нарядам отдав достаточный долг,

Вспомню невольно, как долог был зимний озноб,

Как зимою я был одинок.

 

Теперь все другое, улицы стали чисты:

То ли вывезли мусор, то ли ветер унес.

А у женщин, которым осталась лишь тень красоты,

В глубоких глазах читается тот же вопрос.

Но попутные им мужчины давно ушли,

И попутные им машины без топлива спят,

Прошлогодние листья этой весной сожгли.

Кучки пепла одни на окраинах грустно дымят.

 

Между тем, пропустила пасхальная ночь рассвет,

По гостям растекаются зрители из церквей,

Старый дьякон устало им шепчет молитву вслед:

«Приходите еще, здесь хватит на всех свечей».

 

 

Освященный кулич неловко к груди прижав,

Малышка зевает, глядя на мир всерьез –

Там на востоке уже разгорелся пожар,

Спатки пора, ведь воскрес Иисус Христос.

 

Ведь детское сердце осмыслило все скорей,

Чем думали дяди, свой самогон глуша,

Она не боится, что столько пьяных людей,

Она еще верит: у каждого есть душа.

 

У этих, стоящих со свечками у икон,

О чем они думают там, посреди толпы?

Парни из джипов – про воровской закон,

Тети в платочках – про килограмм крупы.

 

Думают, молятся, жаждут потом спастись,

Как некий Христос воскреснуть среди камней.

А маленькой девочке кажется странной жизнь,

Если камни грехов толкает столько людей.

 

Если босый и сирый, тот палестинский бог

Только являлся, но не спешит назад,

Понял: распнут, растерзают, дай только срок,

Он больше не хочет в ад.

 

                                 3

 

Ребенок бессонен, взглядом гладит восток:

Не адских костров ли пламя раздула Эос?

Пасхальною ночью для тех, кто его обрек,

Изображает Христа испанский актер Бандерас.

 

Богатые, бедные, служка с корытом воды,

Пасок пеньки, зажженные свечи в ряд…

Велики будут, батюшка, ныне твои труды,

Некогда взгляд отвести, обернуться назад.

 

 

В прочие дни им в церковь ходить недосуг –

Брать больше, чем нужно, – каждому не с руки,

У каждого список нужд для себя и подруг,

Земные дары лишь в промысле божьем легки.

 

А девочка смотрит на бабушек в кимоно

На тощих цыганок, колдующих над крестом,

Абсурдное таинство – уксусом стало вино,

И старые хвори лишь более стали числом.

 

Вот грянули бубны, то есть колокола,

Шаман со свечами выходит из царских врат.

«Банейрос воскресе!» – от счастия стонет урла:

Довольны – хороший им праздник придумал Пилат.

 

И девочка прочь убегает от пьяной толпы,

От зари на востоке, адски горящим костром,

И плачет она, но слезы ее скупы –

Там, где нас нет, там ее настоящий дом.

 

А мимо, а мимо ветер цветущих груш

Запах уносит в лучшие времена,

В обитель чистых и беззащитных душ,

Забывших о мире, забывших свои имена.

 

Не знающих слезной печали, горьких обид,

Порхающих, как мотыльки, но еще не стрекозы,

Не пьющих сивуху, не воняющих как карбид.

И девочка знает – им не нужны ее слезы.

Там далеко, где Бог настоящий сидит,

Не знаемый Бог, не известный толпе зевак,

Девочку встретит самый священный синклит,

И рассмешит и подарит таинственный знак.

 

Знак мотылька, знак полета среди весны,

Знак вешней грозы, грохочущей громом счастья.

Мотылька унесло порывом в другие сны,

Он просто отсюда исчез, но избегнул ненастья.

 

                                 4

 

Мы думали, это – конец, это – дань тоске.

Нелепо так умирать, и поверили в нечто.

Но он, оказалось, лишь улетел налегке,

Из абсурда – в абсурд, из вечности – в вечность.

 

И брать от весны больше, чем нужно – смешно:

Сколько не рви – цветут самурайские вишни.

И пасха была глупа, как плохое вино,

С таким же успехом можно молиться Кришне.

 

 

В пасхальную ночь – пьянка, ругань, разврат:

Бесы свой утолили на празднике голод.

Селения в сонном тумане похмелья лежат,

А Бандерос висит, милосердным копьем заколот.

 

И девочка спит, прижав освященный кулич,

До следующей Пасхи, до воскресения бога,

И снится ей сон, о том, что все это – китч,

И Бог Неизвестный, прощаясь, машет с порога.

 

Живого в подарок оставив ей мотылька,

Бог Неизбывный, именем не – Христос,

Единственно нужный, неназванный вовсе никак,

Он мирный твой сон через грозу пронес.

 

Он пронес через сумрак бред непотребных гуляк,

Проституток, торговок, урлы, неподвижных старух,

Потому что ему все равно, что есть грех, а что – страх,

Что, как ветреный холод, особенно зол поутру.

 

И мир остается по-прежнему без святынь,

И люди по-прежнему молятся перед забвеньем,

И в памяти, словно в саду, прорастает полынь

Над пьяным безумьем, страхом и Воскресеньем.

 

                                 5

 

Взять от весны больше, чем нужно, – нельзя,

И пасхальная ночь так оказалась пьяна,

Что наутро нас не узнали друзья,

Пока мы не выпили снова вина…

 

 

 

 

 

 

 


                                   ***

 

Нежные, легкие, и не о чем не грустят,

Пеплом весенние улицы осыпая,

Белые, желтые, вниз лепестки летят –

Осталось лишь ждать урожая.

Время настало влюбленным алкать,

Жаждущим брать от сирени цвет,

Разговаривать нежно, и наблюдать

Теней луны полуночный балет.

Так бесстыжа, так искренна плотская соль,

И стыдлива под маской разврата.

Ты не будешь корить, причиняющих боль,

И берущих тебя без возврата.

Завтра утром наступит май,

Пыль истопчет оркестр на бульваре,

Будут бабушки петь про далекий Шанхай,

Где живет их несбывшийся парень.

Но ты, Франсуаза, проснешься не там,

Где заснула вчера под луной.

Подарившая девственность палым цветам,

Ты станешь уже другой.

Мы были вместе несколько дней.

Но весна коротка, и цветы облетели,

Скоро время наступит ненужных гостей

Принимать тебе в одинокой постели.

Ты, притворяясь, что страшно одной,

Позабудешь про время это.

И к цветущей сирени, чей призрак ночной

Плыл тогда на окраине где-то,

Ты не вернешься в несбыточном сне

Обнимать незнакомые плечи мужчины,

Сомневаться в себе, и, не веря весне,

Находить для любви непростые причины.

Ты уже не отдашь золотые ключи

В руки мне от твоей колыбели,

Кто тебя в эту ночь от меня отлучил,

Кто любовные чары развеял?

Мы не будем уже об изменах жалеть,

Этих палых цветов собирать адреса,

Ты запрешься сама в золотую клеть

О прошедшей любви мемуары писать.

Франсуаза! Но как без тебя умереть,

Как забыть о любви, что в апреле была,

И из памяти прошлого не стереть,

Ты не встанешь такою, какою легла,

И отличиям нашим не счесть числа.

И досрочные весны легко объяснимы,

У поэтов ведь нет своего ремесла,

Их занятия – бред, их желания – мнимы,

У поэтов – своя, непростая печаль,

Кто тебе растолкует ее алфавит?

У тебя есть желания, мысли, мораль,

И она позабыть про тебя велит,

Но любовниц, как мак, надрезать нельзя –

Трупный сок потечет тогда по груди.

Мы теперь, Франсуаза, только друзья,

И нету у нас ничего впереди:

Ни ночей, ни сирени, ни облаков,

Освещенных мертвым светом луны.

Мы расстались серьезно, без дураков,

И нам разные снятся, похоже, сны,

И по-разному мы не можем заснуть

Ветреной ночью среди весны.

Кто тебе растолкует глубокую суть

Этой страшной вокруг тишины?

Этих страшных деревьев ветви нагнулись,

Ветер пыльную грусть подытожил:

Двое чужих среди ночи проснулись.

Франсуаза, что же тебя тревожит?

 

Примечание. Франсуаза – французская писательница Ф.Саган. Писала романы о любви. Автор с ней никогда не встречался, но


Ежок-Колобок

 

Жил-был в одном лесу Ежок-Колобок. В лесу жили многие ежики, многие колобки и многие другие звери, но Ежок-Колобок был один-единственный. Все ежики в лесу были как ежики, все колобки – как колобки, а Ежок-Колобок был и ежиком, и Колобком одновременно. И ведь ничего общего нет между ежами и колобками, совсем они разные. Ежик – колючий, а колобок – мягкий, да румяный. Ежик – сногами, а колобок – без… И тем не менее, Ежок-колобок существовал, да еще говорил, что есть на свете страна, где живет целый народец ежков-колобков. И вот что он об этом рассказывал.

История первая. Откуда взялись ежки-колобки.

Когда-то, давным-давно, в этой стране не было ежков-колобков, а были ежики и колобки по отдельности. И вот однажды молодой ежик встретил в лесу Колобка. Колобок горько плакал. Увидев это, ежик подбежал к нему и стал его расспрашивать, отчего это Колобок такой печальный.

– Я  такой беззащитный – отвечал Колобок. – Все меня обижают, все меня хотят съесть. Зря я от бабушки с дедушкой ушел.

– Так ведь они тебя тоже съесть хотели!  – воскликнул ежик.

– А что мне делать? Там – съедят, здесь – съедят, никуда не денешься. И Колобок заплакал еще сильнее.

Ежик попытался его утешить, но Колобок не унимался.

– Тебе хорошо, у тебя вон какие колючки на спине… Вот если бы мне такие же…

Ежик сел рядом и стал думать.

– Придумал! – закричал ежик через некоторое время. И он рассказал Колобку свой план. Нужно было прогрызть в Колобке гнездышко, чтобы в него мог поместиться ежик. Тогла он выставит наружу колючки, а сам будет сидеть внутри. Сказано – сделано. С тех пор ежик всегда сидел внутри Колобка, выставив наружу колючки. Теперь у Колобка появмлась надежная защита, а ежик никогда не вылазил из  Колобка, катался вместе сним, как мячик5. Они подружились, и скоро уже нельзя было точно скзать, где ежик, а где Колобок. Все так и говорили: «Ежок-Колобок». Вот этот-то Ежок-Колобок и был прародителем всего народа и дальним родственником каждого ежка-колобка. И наш Ежок-Колобок тоже жил там, где живут все ежки-колобки. Но ему было скучно сидеть всю жизнь на одном месте, и поэтому он стал путешественником. Он побывал во многих странах и очень любил рассказывать о своих приключениях. И все жители леса его любили, потому что он был такой веселый и добрый.

 

История вторая. Разорванный кот.

Кот лежал на сливном бачке, положив голову на лапы. Его мама-кошка всегда советовала ложиться на бочок, когда в детстве пела ему колыбельную. Вдруг кот почувствовал, что бачок протекает. Через край. Кот спрыгнул и плюхнулся в унитаз. Он попытался нырнуть, но не прошел по конкурсу. Из воды вынырнул червяк и нравоучнул кота, сказавши:

Обалдевай знаниями! А то вот так всю жизнь наверху проболтаешься!

И червяк гордо затонул.

Стенки были скользкие, не уцепишься. Кот позавидовал Мюнхгаузену. Тут он заметил какую-то веревку и стал карабкаться, ухватившись за нее лапами. Вдруг он почувствовал, что вторую половину засасывает. Чем сильнее он подтягивался на веревке, тем сильнее его тянуло вниз. Буль. Задняя часть кота ушла под воду. Громко хлопнув дверью. В глазах у кота переклинило. Он с трудом выбрался из унитаза и пополз в переклинику. В переклинике был санитарный день, кот бодрой походкой подполз к регистратуре. Регистратура сделала ему глазки, и вставила их вместо прежних. Потом кота направили на операцию. Подхихикивающий хирург отрезал ему части и бормотал:

Этто ему не ну-ужно, и этто ему не ну-ужно

Через некоторое время хирург в отчаянии полоснул кота скальпелем, крича:

– Проклятье, опять ничего не получилось!

Его утешали:

–Человеку свойственно ошибаться… На ошибках учатся. Experience is the name people give to their mistakes…

– Учиться, учиться и учиться! – возопил вдохновившийся хирург.

И тут кот узнал в хирурге свою утонувшую половину. Да, это была она – в животе у хирурга. Кота положили на носилки и понесли.

– В реанимацию? – спросил кот.

– В морг.

– Позвольте, чем же я все-таки болен? – недоумевал кот.

– Вскрытие покажет.

Кота стали вскрывать. Со взломом. Сигнализация молчала, хитрый паталогоанатом придавил ей язык подушкой. Кот почувствовал режущую боль в голове и проснулся. В гробу. Как хорошо, что это был сон, подумал кот. Он повернулся на другой бок и уснул.

 

История третья. Фундамент.

Хлудов сидел под столом. Столь необычное его местопребывание было обусловлено появлением в комнате призрака. Это был нос, которого Хлудов провел, которому он набил шишку, и которого он, в конце концов, повесил.

Хлудов был маньяк, это было видно по глазам. Вытаращенные глаза, вытащенные у кого-то, лежали в кружке на столе в Ленинграде. Хлудов осторожно вылез из-под стола и упал на колени перед иконой, на которой был изображен некто с нимбом набекрень, и стал бить головой об пол. Это была голова есаула Голована, которого он держал за ноги, и бил головой об пол, пока в полу не образовалась дыра. Он бросил в дыру несчастного есаула и замуровал дыру какой-то мурой: Хлудов боялся, что злые духи разрушат дом. Архитектура требовала жертв.

Хлудов оттер пот со лба, и почувствовал голод… Выйдя на улицу, он увидел гражданку в серой шапке, из-под которой торчали красные волосы. Приглядевшись, Хлудов увидел, что это вовсе не шапка, а вылезшие себя-показать-на-людей-посмотреть мозги. Сытно наевшись, Хлудов вернулся в дом и полез под Землю. Там у него был потайной ход и рычаг. Хлудов обвис на рычаге всем телом, утяжеленным плотной едой, и сдвинул Землю. НО: он не смог бы сделать это, если бы Земля не была уже сдвинута.

 

История третья. Смерть Самурая.

Унылая пора! Японец посмотрел на часы: действительно, пора. Осень. Японец посмотрел на желтые листья и подумал: «Осень. Осень грязно!». Он взял щетку и стал сметать пожелтевшие газеты в кучу. Однако куча была набита доверху, и японец швырнул ее в окно типографии. Когда он бросился на землю, накрыв руками голову, раздался взрыв. Раздался еще. Он все раздавался и раздавался, пока не раздался во всю ширь. Японец раскрыл руки, смял их и сунул в дипломат. Дипломат закричал что-то про встречу с послом.

– Сто за посол? – поинтересовался японец.

– Посол к цертям! – рассердился дипломат.

Японец вспомнил о пряных и маринованных посолах. И кинул дипломат в мусорник. Дипломат вошел по рукоятку в самое  сердце мусорника. Выйдя с другой стороны, он пожал японцу руку. Рука кокетливо отпрянула, и одернула платье, полезшее к ней целоваться.

– Не заставляй себя одергивать! – с достоинством произнесла рука.

Увидев это, японец включил газ – он решил покончить жизнь самоубийством. Жизнь упиралась. И пришлось раскошеливаться. Жизнь дала сдачи. «Осень за окном, – подумал японец, – осень за окном грязно». Окно стало отпираться, но японец изловчился и втащил осень за шиворот. В этот момент окно отперлось, и японец вылетел. Он летел над полями. Поля были черные и очень широкие. «Осень сирокие поля, – подумал японец, – как у Д’артаняна». Но это был не Д’артанян, а механизатор в широкополой шляпе. Под полом у механизатора лежал мешок золота. Японец приподнял полу и унес мешок, а золото гналось следом и кричало, что это его мешок.

Японец не знал еще, что скоро найдет свой конец. Подберет и положит в карман. Жадный карман стал заглатывать японца, и самоотверженный самурай самопожертвовал. Карман проглотил его целиком и облизнулся.

– Приятного аппетита!

– Мерси.

 

История четвертая. Электросеть.

Рыба рванулась. Вправо, вниз, вбок – тщетно. Она попалась в сеть. Рыбак выкрутил сеть. Увидев рыбу, он выдернул вилку из сети и ткнул вилку в рыбу. Прямо носом. Нос шмыгнул к рыбе и представился ей штатским советологом. Нос не заметил под собой шишку, и, попытавшись галантно раскланяться, ткнулся и растянулся на полу. Получился очень хороший ковер. Рыбак лег и уснул. К рыбаку подошел мужчина в пиджа.. ме. Очень он подошел рыбаку. Рыбак ударил его: мужчина пришелся точно по ноге. Рыбак стал бить носком в ковер, пока не вбил галантного мужчину по самую шляпку. Шляпку он съел, а носок кинул за борт.

Рыбак поплыл по воде аки по суху. Внезапно он наткнулся на водоворот. Прямо носом. Нос шмыгнул назад, нашептывая позывные SOSа, нос побежал к насосу, но был обогнан, и остался с носом. Наедине с самим собой. Кто-то выкачал воду, и засушил рыбу с рыбаком. Дописав некролог, некто поднялся с сухого песочка, спустил на воду лодку и закинул сеть. Нос все смотрел и не мог оторваться. Не на ком было.

 

История пятая. Самоутверждение.

Джо стоял на пьедестале и думал: «Я знаю счастье, я храбро бился». Бился он головой об стену. Пьедестал заерзал и рявкнул: «Спина-то не железная!», и выпрямился как кузов самосвала. Джо упал на землю. Он встал, и разбежавшись, вписался лбом в стену. Так-то вот! Вдруг Джо ощутил, что по его лицу что-то течет – это была кровь с мозгами. И Джо встал. Прямо. Посреди дороги. Руки по швам. Вот так-то! Никто не был против. Просто Джо очень вежливо попросили пройти в зал ожидания. Но он отказался. Из принципа. И стоя, глядя смерти прямо в глаза, он был сбит грузовиком. С толку.

 

История шестая. Нирвана.

 

«Я от бабушки ушел…»

Утром Нильс выпил две чашки. С тех пор, как он стал йогом, он каждый день выпивал какую-нибудь посуду. Пока не спился. В глазах у Нильса стало троиться. Людям казалось, что у Нильса три глаза, что в стельку он приходит на бровях, лыка не вяжет и вообще тунеядствует. Но Нильс был не лыком шит, и щи хлебал не лаптем. Он ушел. В себя. Нильс сидел в позе лотоса. Эту позу он купил в комиссионке, она была старая, и раньше принадлежала какому-то лотосу. А может, он только назывался лотосом. Нильс медитировал. «Мои руки теплые, тяжелые…». Прошлой осенью Нильс вызывал сантехника. На спиритический сеанс. Но у сантехника не было пакли. Всю паклю расстреляли татаро-монголы во время нашествия. Нильс почувствовал, что в руках зажурчала кровь – включили отопление. Значит, сегодня пятнадцатое октября, или мартобря. Нильс посмотрел на календарь, и тот ответил ему взаимностью. Жаль только, что под самым носом у календаря была шишка. Нильс все смотрел на календарь и не мог оторваться. С календаря упал последний пожелтевший от времени лист. Рядом –выбеленный временем скелет. А Нильса нигде не было.

 

Настанет срок,

И из меня

Не вытянешь ни слова.

Вода по чайной ложке

В порошок сотрет

Лежачий камень.

Я стану чутким,

Как на пляшущей основе,

И падким

На последний свой черед.