* на главную страницу *

ВРАЧУЮЩИЙ

 

Однажды вечером выходишь на улицу и чувствуешь дыхание весны. Или воздух после дождя, которого не ждал, о котором забыто было, пылью, быльем поросло, и вот задышало это самое… Или видишь в небе полную луну, огромную и низко над горизонтом, желтую и светящуюся очерченным во тьме кругом, – высоко  в небе глубокой ночью, освещающую облака, обращая небо в зеленое-голубое море-океан, движимый ветром… Тогда она поменьше, повыше, побелее. Вот – перемены!

 

И поскольку свежесть впечатлений и восприятий не оставляет ничего, кроме настоящего, то, на самом деле, ты ОКАЗЫВАЕШЬСЯ:

 

Просыпаешься в незнакомом мире,

который что-то смутно напоминает,

и прозрачно, чисто

обещает

какую-то настоящую

даль

…и ты идешь.

 

Воздух после дождя, который прошел, когда только успел, откуда взялся, и в этом случае погода не по погоде, нашествие события, маленькая нежданная интермедия, опять попавшая в точку, то бишь, явившаяся даром и благодатью. Прекрасной музыкой, звучащей откуда-либо в тему и в тон, той нотой!..

 

Той нотой раскрылся цветок,

Качается в ветках

Пространство

Идущих ног.

     На ремни путнику

     Порезаны перемены,

     Полосы в пояс,

     На суставы и плечи

     По книге анатомии Адама Кадмона.

 

Зачем это я оттуда иду,

Чтобы подумать об этом

Во время прогулки плаща и брюк (и шарфа),

Ориентируясь

Указательными пальцами по сторонам

Света, экранам, полотнам

И зеркалам.

     Кто-то представил меня здесь

     Возле рамы, вкопанной в землю.

 

                             

Белая высота и призрачное дыхание чего-то не решающегося воссуществовать. «Да или нет», – кружится  одинокая человеческая фигурка в потоках бескрайнего чистого воздуха – неба. Это не взгляд, а в застывших глазах, распахнутых вширь, отражения клубящегося отсутствия. Не голос, а тихая, едва показавшаяся улыбка, слово-молчание, дорога, открывающаяся вдаль за горизонт одним изначальным и чистым взмахом ресниц, – согласие. Я буду. Я согласен. И вот – Я.

 

 

 

Осенним кленовым листом в окно вплывает Моцарт, снижается, чуть качаясь, как голова кобры, на диван, закидывает одну штанину за другую, и спрашивает каково мне, не открывая чуть смеющихся губ, и взглядом мудрого бога вытягивает мою душу как фокусник, и я рассыпаюсь мириадами осколков по его глазному дну!

 

                               ***

Капли, клавиши перемигиваются

Десять тысяч зрачков под ногами в луже.

Музыка.

Щелчок диафрагмы.

Дыхание

Зверь в грудной клетке,

Перед дождем.

Брошены кости!..

Раз! Два! Три!

Представление начинается.

 

***

 

Наброски – печенье из ног и рук

В различных позах и любых

                                        сочетаниях

В окнах многоэтажной больницы.

Поезд стучит по рельсам

                                       мирозданья,

По насыпям глаз

И взглядов с тысячью выражений,

Шевелящихся

Как отраженье листвы в стеклах

                               зеленой машины.

 

Ветер треплет волосы и полы платья,

Унося в пустыни пылинки

Развеет бесследно их человеческий запах.

 

 

***

Скольжение в отражениях пустоты.

Город N, сотворенный поцелуем Иуды.

Торт «Слава Октябрю» в картонной коробке:

Синий, желтый, красный, зеленый, белый.

Коричневый. Белый.

 

***

Ослепительно-белая зубная паста наполняет твой рот. Этот цвет… Безалкогольный спирт. Коричневый налет, приходится чистить каждые пятнадцать минут, – конечно, если выкуривать в день по пять с половиной пачек.

Этот дом – кристалл земляного общества. Ты смотришь в большое квадратное зеркало, материя глаз. Твое матово-красное платье (умерщвление тела, дурная привычка…)

 

 

Сны

Напротив скрипит овес бутылки, и это то же самое. Водка «кристалл». Спи. Синтетика – это вполне определенное явление. Покой. – Размораживание воздуха. Возвращение назад, чтобы проверить.

 

Пища духов

В тот день желто-красные трамваи ездили под виноградными тентами в проводах. А еще… иногда люди делали вареники. Похоже на помолвку и забытую за ненадобностью свадьбу. Плавают где-то в подсолнечном масле, а внутри – перченая картошка. Лифты, поросшие коноплей, ездили по городу вверх и вниз.

Осень приходит, а с ней – чума. На улицах сухими листьями осыпаны дохлые крысы. Птицы скоро на юг, крутящимися в холодном небе стаями, как искры костра… Зима на носу, пора созывать пир.

 

Праздники

 

Послушайте!

Титаник. Ползали на спинах по январскому снегу, крича трескучему пространству морозной и звездной ночи. Наблюдатель из прошлого видел: осенние листья иллюминаторов, многоточиями украшавшие большой зеленый корабль в ночи разреженной зимнего воздуха, в ночи гущи моря.

Летающая тарелка. Течи света, выбитые сучки в стволе дерева мира.

 

Противоестество

Вызов

Диссонанс людей

Отдельной реальности города.

Серое зловещает, катится

Невидимая темень

Смятение

Сироп цвета

Больно смотреть.

Пропасть.

 

***

Журчанье воды. Звенящий ветер

Веет в углу ночи

Метет незримо – разреженно

Сусеки, где светящегося зерна

Тихим светом уверенности

                                       – по щиколотку.

Туннель

Где-то сбоку вверху

Из космоса.

 

… Врубающихся в небеса над

Северным полюсом,

Там, где за миг до удара

Монстры курили опий.

(Какие-то монстры курили опий?)

Курили опий.

 


Путешествие

Вой ветра в зеленых подземных венах

Во сне.

Вуаль нефти и запах сирени

Опутывают сочный плод

Окутывают войлочной рябью тело.

 

В хрустком комфорте

 

Многообразное движение одного «я». Снова снег, и ветер, и метель, машина, и слова в движениях губ, и земля, и те улицы под ногами. Мечты, музыка и воспоминания, сны, струи влаги, застилающие виденья. Только что или давным-давно, все равно, что вот-вот. Мы, пришедшие так, как заключение, обращенное в двоеточие змеей, закутанное шелковыми покрывалами, в твердом стволе космоса в прятки играющие черви. Стеснение одежд, мешков и веревок…

 

Памятка

 

Кусок льда, метелью сунутый под ребра. Он находит себя в аэропорту, чтобы скрести огромное стекло вечности, рвать когти. «Прочь отсюда». В буйную бурьянную поросль бесконечной ночи.

 

Несколько дней ожидания

 

Мальчик. Ты должен сложить слово «вечность» из этих льдин в океане. Капала вода. Он уже смотрел в свое отраженье на плещущейся жидкости, навсегда забыв склонившуюся над ним. «Герда», – его голос постепенно разгонялся в бесконечности застывших глаз. Они расширились… Моим глазам мир подарил стекло.

 

Материя

В начале была зеленая ветка мая и белый свет дня над поверхностью океана. Шелест листьев. За окном.

Теперь та зелень, можно вспомнить, в борще и салате, потому что я обрел плоть. И начались шахматы, желтые и черные клетки; черные брюки на паркете, ходьба и разговоры в комнатах, обставленных полированной мебелью, пылесос.

Он чувствует себя телевизором: на треноге и с антенной. Одно тонкое щупальце из центра экрана, жало, хоботок, две руки. Выбоина от копыта в центре груди. Ницше.

 

Весной здесь шли дожди,

И ноги и колеса оставляли

В грязи глубокий след.

Теперь на летним солнцем залитой тропинке,

Они как веками укрытые глаза…

 

Я стою. Глаз, живой, стоит на подставке, мертвой. Глаз – это капля, унесенная из первого Океана. У человека, у коровы – глаза влажные. Есть мясо. Зрачки – кристаллы. Жизнь. Универсальный растворитель.

Огнь всепожирающий.

Взгляд сущности – трехмерная обоюдоострая реальность, – нет, четырехмерная, –пришедшая заглянуть в призрачное туманное пространство. На меня. Башня высоковольтной передачи торчит из мглы. Знакомство. Тайна. Рельсы. Разговоры с самим собой.

В чулане, на чердаке, – причудливый хлам, та же мебель, но здесь не ступала нога пылесоса.

Жилое помещение.

Острие присутствия входит в плоть холста.

Волосы человека в автомобиле, движущемся на бесконечной скорости по дороге, обтекаемые воздухом. С открытым верхом. Его глаз видит и отражение на внутренней стороне его солнцезащитных очков боковым зрением, как в стекле зеркала заднего обзора видишь машину позади.

Уют в открытом море. Туман.

Ветер в заснеженных холмах.

Я был бы негативом, квадратиком темной блестящей пленки… Несколько раз во сне я проникал в существование мира двумерных отражений, где все движется и переливается цветами, светом и тенью, все застыло. Там все едино, нет отдельных вещей, лишь отражения, там я стоял и ходил. Бездонная поверхность, где равномерное все лишь намечается, в равновесии нерожденного. Живая стена, пульт управления. Осень.

 

Куда капают капли?

На дно.

 

Остров Огненная земля.

Открытые книги, подсолнечное масло, наркотики, резкий ветер, вода из-под крана, белый корень, тема и вариации.

 

Куда падает капля?

                                                                   На дно.

 

Достоверные происшествия из жизни: со мной случаются случаи.

Как-то я бросил курить. Это было в деревне, летом, я целыми днями читал книги, а когда приехал назад в город, соскучившись по друзьям, увидел на вокзале огромное количество людей с сигаретами, – бумажными цилиндриками, гладкими и маленькими, они горели, источая удушье. Мне стало страшно, и я снова начал курить.

 

С лестницы загремели слова

Колесница несет громовержца

Эхо над пропастью, встав на дыбы,

Застыло.

 


Холодильник

По пустым улицам однажды рано утром пошел дождь. Прямо по улице идет он, человек, на работу, заглядывая в окна, где еще темно, уткнувшись в мокрые камни под ногами. (Клокочет, клокочет бездна желтой яичницы на сковородке). Прожевав бутерброд с маслом. И жидким чаем, крепким чаем. Вышел на лестничную клетку, тускло освещенную электрической лампочкой. Утробной сиреной взмывает лифт в тишине раннего утра, зажегшись изнутри кромешной тьмы внизу. Под землей. Прожевать лампочку, закрыть дверь снаружи. Вызвал лифт. Теплится жизнь, теплится жизнь в человеке, идущем впотьмах на работу, ногами уткнувшись в мокрые камни. Все. Поехали! Он свернул за угол…

 

Русская философия

 

Магазины закрываются в семь часов. Это вызывает у него холодный пот. Он ничего не понимает. Начиная падать лицом вниз, успевает достать изо рта сигарету. Она стоит, зажата меж средним и указательным его пальцами, перпендикулярно земле, и дымит ровной струйкой прямо в небеса. Рот полон земли, сухой и потрескавшейся, как соленая рыба. Пошел дождь, сигареты в кармане промокли, земля вытекает изо рта, превращается под ногами в слякоть, хочется пить. Мороз по коже – и через секунду ударили заморозки, мокрая грязюка заледенела на ботинках. Он не может двинуть ногой. Что делать, он не знает. Так и стоит, не в силах даже закурить, покрыт грязью и льдом. Только глаза остекленело движутся по полю зрения, как дворники, или, скорее, хоккеисты. «Замерз до нитки» – подумавши так. С хрустом ломается одежда, он растирается снегом, который тут же идет. Млечный Путь завален снегом, навстречу ему едет человек в санях, пылающих белым огнем, при встрече они свиваются в смерч и вспыхивают в верхнюю точку. Тьма. Нет.

Софист

 

Подхожу, вижу книжный ларек, то есть лоток. Вижу много полок, уставленных массой книг. Затем подхожу ближе, вижу корешки, блестящие по отдельности. Продавцов вижу, покупателей. (Я не знаю. Того, что ничего не знаю.)

Что-то не то, вижу буквы в книге, потом полки, потом деньги, потом книжный ларек, не то лоток, потом названия книг, потом я начинаю думать, какие из них хороши и вижу номера страниц, следует ли из этого что-нибудь типа, что надо считать деньги. Спотыкаюсь, опаздываю на трамвай… Вот так вот нервничают в городе.

 

***

Статуя Свободы склонилась над его сумеречным челом, погруженным в книгу о пище богов. Он – это Электрик, чикагский гангстер. «Чтобы понять силу и движение, нужно упорно двигаться», – послышался ему голос, будто исходивший из-под земли, из грунтовых вод, поросших кустиками вкусной земляники и здоровыми кувшинками. Земляника, она росла сквозь трещины асфальта, на котором стоял его чемодан. День был ветреный. Светило туманом размытое солнце, капли стекали по стеклу, в другой комнате играл Вагнер. Бездумно поднявшись, он вдруг почувствовался вырезанным из газетной бумаги заголовком, подброшенным вверх языком огня. Он лежал на воздухе, как положено, с ускорением 9.8 упав с крыши небоскреба в мягкий бассейн реки Куры, мутной, полной рыбы, живой и дохлой, мертвой, затонувших автобусов с азербайджанскими народными утопленниками, спортсменов и белого хлебного кваса… (Я стою в дверях у окна застекленной лоджии. Я падаю в свою теплую собственную постель). Капли, тем временем, по одной падали с потолка ему на темя. Такой была пытка, определение. «Моцарт встает», – буквы медленно исчезали на замедленно горящем клочке. Из могилы, батарейки сели на мель,  – часы вылетели в трубу. «Наши продули», – подумал  он, и в нем пробудился сопливец. Проснувшись наутро, дождался, пока опять стемнеет, и снова уснул. Бодрой походкой двигался он в пространствах сна человеческого, ибо сопливец в нем встал обеими ногами, пробудившись в то утро (а хоть бы и вечер?) Бабочки порхали среди зеленеющих рощ, как диафильмы средь бела дня. Белый свет падал из окна, освещая смятую постель сквозь ветвь, зеленеющую листвой. На полированном столе стоял стакан сырой воды, и белела таблетка.

«Чикагские гангстеры не дрем», – вывела его трость на сыром песке. ЛЮТ.

 

***

Смотрел на дождь, выйдя на террасу. Очередной, который идет снаружи, подобно одеянью, падающему снова на пол с ее плеч. «Ты выпил таблетку?»  – спросил голос за спиной. Он же, не отвечая, двинулся вон из дома, где спал сын.

Наташа! Хлеб в хлебнице, сыр в холодильнике. Погода… Настроение… Будь умницей. Скоро буду. Ячейка общества. Экспресс-кафе. Синее, пьяное, верхний этаж, ванная, свет не вкл.

Папиросы 1 пачка. Сигареты с ментолом. Шахматы одна коробка. Газета. Спички две коробки. Фауст. Тетрадь и ручь. Очки.

Его убили. Жил себе человек, никого не трогал, его убили. Убит человек. Экзема. Мертвое убивает мертвое…

Меня уносит в эльфы, я уменьшаюсь. В моем лабиринте, увитом темными деревянными лестницами. Ну и что?

Ветер в заснеженных

Холмах.

Мое тело теперь становится длиннее, чернее. Я засыпаю, как пьяница, на крыле самолета, на лоджии. За окном идет дождь. Во сне… Куда капают капли? Нападают…

Я живу на восьмом этаже, в подводной лодке. Черепки разбитой амфоры лежат на дне, выдержанное было вино ее количественным превосходством толщи планктона поглощено. Солнце встает над поверхностью. Сверкающие блики забивают глубь. Пьянь микроорганизмов, теплеет.

 

Марево призраков,

лелеемых золотой бездной…

Стеклянные птицы

в огне сфер

окна пространств

течет время. Темнит

И бьет ключом…

И путем талого снега

сейчас на нет сходят

холмы.

Огромное солнце над морем,

сводящим с ума

поверхностью ее божественных

арабесок,

веснушек и в бесчисленных

искрящихся кристаллах

солнечных зайчиков.

 

Вспомнил тут же

 

Белые перила моста вдруг стали салатными сегодня, в новолуние. Однажды утром я выглянул через решетку, и прутья ее зарябили в открытых глазах античными колоннами, и я вспомнил себя в древнем Риме. Однажды я проснулся, в белых просторных трусах. Вышел на лоджию, закурил, и увидел цилиндрическую машину, что стояла внизу. «Этого достаточно», – молчание.

Эй, что они делают тут?

А ну-ка посмотрим.

Варят смолу,

Ходят туда сюда.

Возгласы раздаются.

О чем это мне говорит:

 – Ты слишком пуглив.

Что скучаешь?

 

Крик

 

О, восхитительное путешествие внутри коричневого тростника! Кремниевая пещера, червь в яблоке, бесконечные шелковые покрывала, неизвестная тьма. Дельфин, диафильм. Я почувствовал себя чесноком в мясе. Себя. Себя. Чаем в термосе. Тьма и отражение. Тьма отражений.

Закрой глаза:

комья душ – потемок,

хранящих вспышки,

рассыпаны среди покрывал.

Черным жемчугом,

свалявшейся шерстью…

Горящая головня

залетела в окно,

и мы в немых объятьях

друг друга.

Всезнающие могут лишь спать

рядом.

Пробуждение…

Перистые облака.

Дельфин толкает носом парус.

Небо – расписной фарфор

китайский.

Белой розы лепестками

облака

рисует ветра кисть.

Закрой глаза.

Внутри тебя шелка струятся,

точно тонкая рука по клавишам

немого пианино.

 

 

Школьные истины

 

Это хрупкое, звенит как бокалы, когда над крышей пролетает самолет. Гомункул. Homo sapiens. Простое повествование. Медведь напек оладьи.

Дети, они никогда бы не поверили, что они уже не в океане. Они не распознают мебель. Тело отделяется, отдаляясь, душа летит в небо, сухое и сверкающее блеском.

Долгие честолюбивые догадки, любителю которых повезло, и пала зима, и целую зиму огонь пожирал его. О, это было как три стреноженные вишни в некоем прелестном ушке. Все время была острая настойчивость сверху. Странно!

Кстати, вы никогда не пробовали бегать по утрам? А завтракать по воскресеньям? Товарищи! Должно работать.

Автобусы похожи или на акул, или на алюминиевые кружки, или на желуди, или на финики. Но они похожи: это хрупкое… Осторожно! Это хрупкое. Все это.

То, что невозможно присвоить. Имеешь тело. Удивительные мы все-таки люди: варим вареники. Архетип глиняной кружки.

Когда проезжают машины, не смотришь на сидящих в них людей. Смотри!

Когда проезжаешь дворы, ты не заглядываешь в них. Хоботок взгляда может, подобно бильярдному кию, бить мелькающие окна, проникать в них, в каждое, по одному. Что потом? Так.

Центр зеленого поля – футбольный мяч – голова… Одна. Хорошо.

Цвет «черный» – честный, ибо он поглощает свет.

Чай лежит на дне, под толщей чая. Как раскрытая книга, в комнате с открытой дверью.

Небо застыло студнем

ракушечного перламутра.

Сумрак наполняет

с востока.

Лед твердеет. 

 

Traditional

 

Жареная картошка, запахом напитавшая комнату, сообщает животу и позвоночнику устойчивый по своей природе земляной цилиндр. Иди смотреть головой футбол по телевизору. Наши ведут. Переключать каналы. По вкусу. На беду. Ладно.

 

Во тьме фонари: сигареты подземных голов,

забурившихся под апельсиновый слой почвы,

Выпускающих дым, как обрывки пугающих слов

Нагромождает шаман ледовито-восточный.

 

Чуешь? –

Ночью душа сотревожена дрожью коры.

Виденья короткими волнами пробегают по волосам.

Внизу живота настороженные жиры

Закипают и вьются, как змей навевает оса.

 

Матовым златом испускает луна радиацию.

Она лишь прибор, самобытный и необратимый.

Жирными пальцами золото тучи мацают.

Шаг от окна – и бесшумно получишь в спину.

 

Слизистая прикована к утробно-подспудному космосу,

Кишащему призраками синих ломовых копий,

Врубающихся в небеса над Северным полюсом,

Там, где за миг до удара монстры курили опий.

 

Поиски, писки; через барьеры миров

Охота невидимо ломится. Заиндевелый герой

Бежит в бесконечность. Видение падает в ров

Ореховой чащи, меж подкоркою и корой.

В трубке протяжный гудок.

 

Кусты

 

Узнав, что тот, растущий вдоль тротуара, и таящийся во время вечерней прогулки под коротко подрезанным покровом листвы, словно искромсанным острыми торчащими ветками, очень тесный, царапающийся, темный, и в то же время таинственный, огромный и совсем другой мир, называется «кусты», я был несколько удивлен, так как предполагал для них иное название, вполне определенное, и очень точно соответствующее производимому впечатлению. Хотя я и не был в состоянии ухватить звуковую форму этого тайного имени.

Впрочем, «кусты» – тоже было неплохо, хотя дело и портилось, как всегда, наличием производных уродцев вроде «кустарника» (что-то проносящееся мимо окон поезда). Короче, мое-то имя для этих кустов было именем собственным, только их с их вечерней тайной обозначающим. Также и со всем остальным: трудно было соглашаться, что слова связаны между собой какими-то родовыми отношениями. «Вечерние кусты сирени» – вот это словосочетание примерно передает загадку, которой я был очарован.

 

                               ***

 

Тень частокола на земле,

Рябь ветром колыхаемой листвы

Сквозь трепещущие на грани ресницы.

Ветер гонит пыль,

очков солнцезащитных нет.

Фрагментами кино

Дробится странный мир.

Как слово из чужого разговора,

Заброшенное ветром в мозг,

Как лист опавший – в пруд.

 

Холодное, как пот, сверканье солнца,

Слепящий отсвет от пруда,

Озноб, холодная вода,

Сквозь голые стволы дерев,

Бросающие четко, как кресты кладбища,

Очерченные тени.

 


От Шурика до Сурика

(Люди и животные)

 

Сверкает свет, глаза – стилет

Приковано гуляют на стекле

Замерзшим взглядом.

Животные подходят и в огне

Язык

Подвесился в мороженном вине.

 

Желто-коричнево-белые люди, жившие проституированием жизни. Деловая часть населения шепталась в основаниях домашних углов. Концепции уходящих сезонов завораживали умы.

Два человека – назовем их Л.П. и Г.Н. (Леонид Павлович и Галина Николаевна) – одновременно, с учетом интеллектуальной информации, думали о разном. «Развезло тов. Бердяева с «смыслом истории». Как же! Единая идея!  Нет. Тут что-то посерьезней. Я скажу, что Л.П.,  – а это он размышлял,  – все точно обобщал, настолько точно, что даже он сам себе представлялся туманным деревом где-то в астрале. Таким образом цепочка его ассоциаций уходила в ощущение некоего, скажем, аморального действия, приравнивающегося к «хищным вещем века». Рой огней,  – вдруг вспомнил Л.П., – я высекаю, и ключи в земле не тают». И тут он создал стихотворение:

 

Рой огней я высекаю

И ключи в земле не тают.

Кровь вернется, снег пойдет,

Кости белые вернет.

 

Дом летает, звери спят,

Губы женщины молчат.

Вдох природы… Дни понять,

Долгой мыслью расковать. 

 

Слово мира на вершине

Дымом лезет на глаза.

Крест серебряной машиной

Едет сонно в облаках.

 

Мне любовь как ветром сбило

Шапку. – Черная дыра!

Светом высветлило ноги

Уходящего лица.

 

Крысы шли из закоулка

И исчезли навсегда.

Здесь дорога и до гроба

Стон и половина дня.

 

Л.П. высунулся из окна и увидел полдень солнца и бродячих собак, о чем-то шушукающихся в подворотне.

«Смешно, не правда ли смешно, смешно…» – гремел Высоцкий из динамика потрепанного магнитофона. Г.Н. чуть заметно улыбалась. Ощущения кружились как добрые и насмешливые пылинки. Обстановка летала впечатлениями. Она только что закончила медитацию и пусто наблюдала стену, как обычно по-новому вскрывающую суть «звездного клочка, дробь галактик» – вертелось в призрачной ауре удивительной женщины. Глухой лай сказал: «Пошли». Г.Н. поняла, что уловила чужой диалог. «Бессеркиры были, и я в прошлом была бессеркиром, да и сейчас меня лезвие не возьмет». Она посмотрела в упор на углубившегося в кресле Л.П. Он был закрыт. Несмотря на способность у всех и вся читать мысли, она не могла улавливать ментальные вибрации своего супруга.  «Если жизнь – мгновение, то как я понимаю свой отрезок существования?» Она вдруг неожиданно сильно захотела трахаться, вскочила с коврика, напоминающего готический собор, и прошептала: «Я – слепое время, я – дрожащий лист, я вышедшее семя, засверкавший диск». Луч упал на шею и обтек золотом белые плечи. Г.Н. упала на диван. «Однако осторожность в делах и действиях. Помни запах смерти. Самурай! Ха-ха! Бог исчез,  мертвый абсолют, выпуклая тень желаний, обточенное древо могил». Что-то мелькнуло на периферии. «Опять этот эльф!» Насущной его целью являлась доброжелательная болтовня. Он сыпал ею до тех пор, пока вуаль искр не обнимала полностью тело женщины. «Здравствуй, здравствуй, посетитель, компаньон и просветитель»,  – срифмовала вслух она.

«Тяжесть тела давит. Мерзкая гравитация! Луна тоже не вариант», – мелькало у Л.П. «Восстановите лица!» – вскричал он куда-то мимо стен комнаты. «Пляски животных. Мы были раньше. Парадокс Эйнштейна».

Красивые голоса делаются нами. Также крики боли и ярости…

 

Здесь задумчиво и стройно

Бегали, летали птицы.

Мы давно у этой крови

Пили свежих листьев позолоту.

 

Мы – отцы и матери самих себя. Животная, таинственная часть. Неназываемый нагваль[1]. Кого ты слышишь? Молчание и действие.

Собаки и кошки – внуки и правнуки. Они смотрят и думают и говорят нам: «Гав-гав», «мяу-мяу» или «чирик-чирик». Представьте, что вокруг  четвероногие организмы создают фон собственного бытия. Каково их к нам отношение? Мужчины и женщины ходят среди них и начинают разговаривать заповеданным звуком, касающимся окружающих.

 

Звук зари и проводник

Подарил свободу.

Глухо стены бьют огни

Забивают волю.

 

 – Открой окно

 – Сейчас

 – Помнишь ту кошку?  

 Наверное… пожалуй… да!

 – Я приму душ, а то могу не успеть

 – Ты готова?

 – Возможно… Только причешусь

 – Это будет настоящим праздником. Там собаки уже ждут. (Они наладили контакт со стаей уличных собак, пообещавшим им переход в другой мир, тот, который не называется, как слышат и обычно говорят люди).

 – Ты выпьешь вина?

 – Мы выпьем по бокалу и пойдем.

Закат желтел, и из дверей кто-то выходил, но люди не замечали. В этом доме жили обычные человеческие существа и … даже в то время, когда ушли Г.Н. и Л.П.  Никто никогда не знал, и не знает эту пару, ведь все произошло таинственным образом.

Помните о силах, действующих в любом существе и этого, пожалуй, будет достаточно, чтобы стать свободным.

 

Дождь

 

Идет дождь. Я сегодня понял, что я – человек дождя. Только омытый дождем асфальт на окраине города может служить зеркалом моей души. Я склонен видеть деревья-грибы в том гудящем под струями дождя чуде, которое люди называют башнями высоковольтных передач. Глубоко экзистенциальное погодное явление, называемое словом «дождь», вызывает эти металлические конструкции к своему наидействительнейшему смыслу. Они вырастают к дождю из чернозема; частично в виде так называемых дождевых червей. Дождь – это вековечный дом моей души. Я люблю лежать на диване, стоящем у стены дождя, и думать о пути-тропинке, на которую мне иногда удается наткнуться, и которая каждый раз заново приводит меня сюда.

Итак, начнем.

Я поднял часы с земли около рельса в 14.50, 20 сентября 1991 года, в пятницу. Это было в стране Советов, в городе Ростове-на-дону, перед дождем, на планете Земля Солнечной системы у обочины Млечного пути. Я пришел в свой отсек вытянутой коробки и почувствовал град из заплесневелых виноградинок, странно стучащий во внутреннюю поверхность моей грудной клетки. Я вспомнил эту заплесневевшую виноградинку в раковине водопровода в парикмахерской «Лотос». Воды тогда не было, и я все смотрел на эту странно чудесную виноградинку, в то время как красивенькая девушка в бело-голубом халате лила на мою повинную голову холодную воду из кружки и вплеталась своими пальчиками в мои волосы, с которых стекала вода на виноградинку. Заплесневелая, маленькая зеленая виноградинка лежала не в центре стока водопроводной раковины и эта чарующая ассиметрия притягивала к себе мою душу. Моя мысль возвращается в полутемную комнату; здесь экзистенциально. В пединституте в центре города, на краю которого я ходил взад и вперед по комнате, в аудитории номер 205 пили водку два неизвестных сотрудника, в двести шестой молодая сексуальная сотрудница занималась собой.

Был месяц рюен.

Я принял ванну, оделся и уже вечером, когда стемнело, пошел. Я чувствовал себя в какой-то странной аполлонической созерцательности. Странно было ощущать в себе эту созерцательность, как внимание безмолвной тайне, чуду. Ни одной мысли не было в голове, а только это оцепенелое чувство, неделимое, как в мгновении застывшая вечность, но теперь еще и длящееся совершенно без всяких видов на «продвижение» в каком бы то ни было направлении. Очевидно, такое приходит и уходит, всегда оставаясь неизменным. Я тогда чувствовал себя готовым к созерцанию любого чуда. Готовность к чуду, преддверие его висело в темном после дождя ночном небе, представляя собой дверь, распахнутую вовнутрь чуда, и приоткрытую наружу. Я тут что-то помянул Аполлона, но это чувство не имело ко мне, как таковому, никакого отношения. Это не было мое чувство, это я был его носителем. Оно пронизывало меня, как хворостина рыбу, которую пекут над костром. Так что в каком-то смысле оно относилось к Дионису. Аполлона же я упомянул потому, что, несмотря на захватывание меня чувством, оно было совершенно чуждо дионисическому буйству. Наоборот, оцепенелость, каталепсия. Вот почему я сказал «аполлоническое».

А что же такое, собственно, чудо? Чудо, это когда ты расстаешься, не прощаясь, с человеком, который дал тебе много счастья со вчерашнего вечера, когда ты с ним познакомился, подсев к его костру. Он рассказывал чудесные истории, а наутро ты просто взял свою котомку и пошел, заинтересованно глядя по сторонам, и не оборачиваясь. Не чувствуешь ни малейшего желания хранить, так как знаешь, что получишь еще больше в следующий день, и всегда новое, всегда неожиданное. Истина и смысл каждый день творятся перед твоим наблюдающим взором, в изобилии,  – бери любую… Зачем вымывать из бытия золото и прочие драгоценные металлы, раскладывать их по полочкам, и затем сплавлять, менять, – зачем,  если всюду растут золотые груши и яблони и прочие деревья неведомые, и алмазные звери, и мандариново-мармеладные облака, и молочные реки с кисельными берегами? Зачем – и как – стягивать к себе нити жизни, ведь ты сам теперь попался в ее паутину, и чем больше двигаешься, тем больше запутываешься. Потягиваешься, ползаешь среди шелковых одеял китайских, и куда бы ты ни полз, шел, прыгал по ним – вверх ли, вниз, – и есть ли еще верх и низ? – всюду только эти одеяла, и вечная шелковая прохлада, и китайская роспись. Поток жизни беспрепятственно проходит через, настежь, на всю ивановскую, открытые, удивленные, заплаканные, синие твои очи. Ты – ничто, ничего нет внутри, все – снаружи, ты растворен, ты – только лист осенний на водной глади. Лежи на ней и целуй сосцы неба зеницею ока.

На трамвайной остановке, безлюдной как архитектура Марса, и освещенной холодным желтым светом Луны, я встретил умирающего человека. Он лежал на асфальте лицом кверху; я подошел к нему и присел над его вездесущим изголовьем. Он посмотрел на меня и заговорил: «Жизнь моя прошла в вечной заботе о том, как бы мне случайно не вывихнуть себе челюсть. И теперь, лежа на смертном одре, мне как-то странно думать о том, что я так и не вывихнул ее за эти семьдесят пять лет. Что ж посмотрим, что будет в следующей моей жизни». Сказав это, человек испустил дух.

Я пошел среди фонарей, горевших странно желтым светом, по трамвайным путям в даль равномерной ночи.

 



[1] Нагваль – термин из учения Дона Хуана (К.Кастанеда). По Кастанеде, человек представляет собой единство двух составляющих – тоналя и нагваля. Тональ – включает в себя все, чем является человек: рассудок, мышление, обычное описание реальности, т.е. весь спектр известного. Все, остающееся за пределами тоналя, – нагваль, включающий в себя все сущее. Тональ и нагваль, эти два аспекта мироздания, находят соответствующее выражение в строении человеческих существ, каждый из которых обладает стороной тоналя (правая сторона) и нагваля (левая сторона). В книгах К.Кастанеды термин «нагваль» используется также для руководителя группы людей (воиной-магов), имеющего необычно высокий уровень личной энергии благодаря особому строению энергетического поля.

* на главную страницу *