* на главную страницу *

Друг твоего детства

Если вы решите что я, скорее всего, марктвеновский герой, некий ян­ки, встретивший на пути к заветному миллиону свою судьбу, то сильно упростите мою задачу. Так легче будет мне изложить суть дела.

Видите ли, сложность состоит в том, что важное для меня – совсем не важно для вас, поэтому перейду сразу к содержательной части, не представляя себе, имеет ли все сказанное ниже какой-нибудь смысл.

Итак, представим себе, что тело и душа мои еще едины, и при этом я живу от криминального заработка, как положено скифу с раскосыми и жад­ными очами.

И если уж так повелось, что человеческое общество постоянно нуж­дается в реорганизации, то, думаю, несколько килограмм перевезенного мною дыма ничем не помешали прогрессу. Хотя эта мысль меня особо не тревожит, а вас тем более – дело ка­сается именно вопросов философии. Не этого журнала для невротиков, а собственно того, о чем я вам тут толкую. Иначе, зачем было бы мне утверждать, что, очутившись проездом на N-ском автовокзале, я чувствовал там себя не на месте.

Внешний вид у меня был неважный, к тому же в спортивной сумке я вез в родные пенаты не царскую грамоту, но кое-что для пополнения растраченных мной средств одной туристической фирмы. Мне не пришлось сделать там карьеру менеджера, зато удалось на­нести им ущерб, который требовалось погасить. Поэтому я взялся за рис­кованное дело, терявшее из-за грозившего срока всякий привкус романти­ки. Так что желания находиться в многолюдном зале, где шныряли и сверлили пассажиров глазами патру­ли, у меня не было. Не теряя времени, я загрузил сумку в камеру хранения и набрал на замке, не придумав ничего умнее, дату своего рождения.

Целый ряд отрицательных оборотов речи приводится тут намеренно. Вы должны понять, что читаете повесть о злом и упрямом кабальеро, способном как истинный дзен-буддист отнять у нищего последнюю кочерыж­ку. И я никогда ни с чем не согласен, и ничего особенного не хочу, и так далее. Так что читайте дальше без особой надежды на скорый и приватный конец.

Облегченно вздохнув, я отправился убить время в зал ожидания – обширное неуютное помещение, заполненное деревянными отполированными до блеска скамейками, игровыми автоматами, газетными киосками и спра­вочными кабинками. Стоял там запах общественного туалета, шашлыков и табачного дыма. Было душно и тесно, народ подобрался самый разный, большей частью случайный.

Был октябрь, дождь и слякоть согнали сюда бомжей и командировочных, мамок с грудными детьми, и дедов с баулами, возвращавшихся в свои станицы из областного центра.

Здесь оказался и я, транзитный пассажир, и это положение показа­лось мне, немного ошарашенному своей способностью тратить чужие деньги, довольно символичным. Можно сказать, что последние несколько лет я уже и прожил транзи­том. Впрочем, вам это наверно не интересно.

Мирок, в котором оказался наш кабальеро, был неприветлив, в огромные окна вокзала ломился бешеный ливень, очередной патруль милиции шумно проталкивал к выходу загуляв­шего мужичка, а измученные старухи, сидя на своих клетчатых сум­ках, старались запрятать кошельки подальше.

Невольно мне вспомнился документальный фильм об Андрее Чикатило. Кадры, отснятые скрытой камерой здесь же, в зале ожидания N-ского ав­товокзала. Андрей Романович с молоденькой девушкой, будущей своей жертвой, уединяются на скамейке, стоящей в стороне от других. Закрывшись чемо­даном, они занимаются оральным сексом. На внешность его подруги я не обратил внимание. Но лицо маньяка, с очками в толстой оправе на носу – это лицо запомнилось мне надолго. Оно выражало, и это было видно даже издалека, гремучую смесь противоположных эмоций. От напряженного стра­ха загнанного в угол хищника до лихого азарта удачливого охотника. Он был азартным человеком, этот Чикатило. Но сколько в эти игры не играй, все равно тебя обыграют. Несмотря на то, что мне хотелось оттуда уйти, я увлекся воспоминаниями, и подошел к тому самому месту, где сидел ког­да-то счастливый маньяк, получая долгожданное удовольствие, и к нему приближался оргазм, и объективы скрытых камер ловили его лицо, и го­рячий кулак сжимал девичьи волосы ...

Мне вдруг и самому почудилось, что меня снимают скрытые камеры. Сердце от такой догадки упало, стало жарко и одиноко. Конечно, эта мысль была полной чушью. Я вообще отношусь к тому типу людей, которые попадают в объективы кинокамер совершенно случайно и нас потом выреза­ют, чтобы не засорять экран. Много чести для такого парня. Хотя милиции и такой нужен, по известной причине.

Постояв на историческом месте, в заплеванном углу зала ожидания, я отмахнулся от мании преследования и направился к буфету, где толпи­лись два десятка человек. Среди них выделялся ростом и габаритами вы­сокий бородатый мужчина похожий на священника. У него была черная борода, длинные черные волосы он собрал в пучок на затылке, а в руке держал портфельчик, тоже черный. Вид у него был довольно траурный, но с лица не сходила улыбка, и серые глаза при­ветливо глядели на прилавок. Он пристально рассматривал ряды спиртно­го, выставленного на продажу, потом брал в руки бутылку и расспрашивал продавщицу:

— А чьего эта водка производства? А хорошего ли она качества? А по­чему так дорого? Потом он ставил бутылку на место и обращался к следу­ющей. Девушка терпеливо комментировала свой товар, но когда очередь стала нервничать, наконец, не выдержала:

 Мужчина! – воскликнула она слегка озадаченная его наружностью. –  Вся водка как водка. Вы что, инспектор? Хотите – берите, не хотите – другие хотят. Отходите, очередь не задерживайте. Брать будете?

— Ну, открывайте. – Без тени обиды ответил этот мужчина, сто­явший прямо передо мной. – Бутылочку "Столичной" и пиццу с фантой. Потом вздохнул и добавил:  – ... Грешница.

Очередь сдержанно рассмеялась. И пока ему меняли сотенную купюру, он развернулся и прошептал мне на ухо:

— Частушка есть такая: на столе стоит стакан, а в стакане – ниче­го, нам народное гулянье не заменит выбора.

— Конфликтная личность, – подумалось мне тогда,  – и при чем тут вы­бор? — Он забрал с прилавка заказ и уселся за единственный свободный столик, стоявший под красочным плакатом "Генерал Лебедь – порядок в Рос­сии".

Туда же через минуту пристроился с покупным харчем и я, больше свободных мест не оказалось. Мужик похожий на священника приветливо заулыбался, в бутылочке водки на столе уже не хватало грамм сто.

— Присаживайтесь, пожалуйста!

— Вы не против? А то если вы против – не присяду, – съехидничал я, уже усевшись на шаткий стульчик.

— Наоборот. Молодежь должна подкреплять силы, их много нужно для дальнейшего… вращения в сансаре. Я чуть кофе не поперхнулся.

— Как вы сказали – сансаре? Вы что, сектант что ли, раз в санса­ре вращаетесь? Или православные вместо жития читают теперь джатаки? – меня зачем-то потянуло обидеть этого шутника.

— Нет, что вы, – отмахнулся он, и не обиделся, – у меня традицион­ные отношения с богом. Он выпил еще стопку и продолжал по-прежнему приветливо глядеть на меня и поглаживать бороду.

— То-то я смотрю – вы больше всего похожи на попа, – сказал я, и как в небо пальцем ткнул.

— Вы абсолютно правы, – он опять подмигнул мне, – я православный священник. Рукоположен был в сан три года назад. Самим митрополитом Ростовским.

Я недоверчиво смотрел на него. Внешнее сходство со священником, конечно, было. Из-под длинной кожаной куртки выглядывали полы сутаны, заметен был немалых размеров крест на груди, но тут он вытащил пачку импортных сигарет и предложил мне закурить. Я снова перестал ему верить.

— Батюшка значит, – выдохнул я вместе с дымом, – с похорон?

— Нет, проездом, по служебным вопросам. Проблемы епархии – наши проблемы. Так богу служим и людям помогаем.

Он говорил очень вежливо, и поведение его было исполнено достоинс­тва, несмотря на простоту манер и окружающую обстановку. Я покуривал сигарету, осматривался по сторонам, и только краем уха слушал своего нового знакомого. Меня занимали мысли о рекламе. Из всего, что рекла­мируют, я покупаю только стиморол, на остальное – денег нету. Значит, рек­лама все-таки действует на меня, внушает мне мысли о покупке. Но это же грубая, топорная работа! Куда лучше получается внушать мысли у духов, которые всегда сопровождают любого человека – добрые и злые, веселые и мрачные – они постоянно внушают человеку, обладающему, в отличие от них, физическим телом, свои неосуществленные желания, мечты и мысли.

Они только и ждут того, чтобы наша бдительность ослабла, и мы к ним прислушались. Один из них, демон плотского наслаждения, постоянно при­сутствует рядом со мной, используя мое тело для развлечений. Но при этом я не падаю духом, я помню, что эти духи все-таки зависят от меня и без моего согласия вряд ли могут пользоваться мною. Если бы удалось подослать хоть парочку таких демонов в Геленджикскую туристическую фирму вместо себя. Но это уже вопрос воли и представления, далекий от действительно насущной моей проблемы: как бы пробраться со своим инте­ресным грузом в автобус, избежав встречи с милицией? А между тем, свя­щенник выпил еще сто грамм и, закусив, продолжал разговор:

— Бывает так, что человеку без божьей милости не выжить. А пра­вославная церковь и есть ее прямое воплощение на земле. Наш благовест – суть колокольчик, созывающий заблудших овечек в стадо. Люди приходят в лоно церкви, чтобы объединиться между собою во Христе. Здесь мы ста­новимся добрее и милосерднее, а значит ближе к богу. Церковь, по су­ти, объединяющее начало в процессе выживания.

Этот отвлеченный монолог как-то не вязался с окружающей обстанов­кой и шутливое настроение меня не покидало:

— Сравнивать людей с овечками и волками несколько старомодно. Давайте поговорим о современных течениях мысли. Что, если человек – это самодостаточно? Что, если мы и есть боги, только забываем об этом? Скажите мне, неужели кроме церкви вы в обществе более не видите объединяющих начал?

— Например? – заулыбался хитрый священник, – дайте мне пример объ­единяющего начала вне бога.

— Секс, например, или производство наркотиков. Сколько людей кру­тится в этом и ничего. Чувствуют себя хорошо.

— И вы тоже? – спросил меня незнакомый священник как бы, между прочим. У меня никогда не было привычки обсуждать свои дела с первым встречным, но на этот раз, что-то располагало к откровенности.

— Ну, предположим... теоретически. Предположим, я кручусь в этом бизнесе, и вокруг меня крутятся другие люди. Нам всем светит статья, и каждый думает о том, как избежать тюрьмы и заработать...

— Вы считаете, что это хорошо?

— Я вообще чужд морали. Пока это очень выгодно, мои страдания окупаются, – я подумал минуту и добавил, – конечно, это не хорошо, а что тогда хорошо?

Пастырь продолжал улыбаться, он видел во мне упрямого неофита.

— Хорошо то, что от бога. В семье должен быть секс, а бизнес, кроме криминала, содержит и здоровое начало. И все это: семью, эконо­мику, бизнес – создал Господь.

Услышав такую идею, я от души рассмеялся.

— Замечательное выражение, его можно на этикетках печатать. "Бог создал экономику – покупайте макароны". Может, у вас там, в церкви, этим и занимаются, макароны расфасовывают? А билеты в рай заказать можно?

Служитель культа икнул, запил икоту стопкой спиртного и бодро от­вечал:

— Билетик на тот свет вам дружище и без нашей помощи организуют. Но вы не правильно нас воспринимаете. Вам надо только понять, что на развалинах старой церковной организации сейчас строится новый храм бо­жий. Мы уже сейчас помогаем мирянам не только словом, но и делом. Вам, наверное, приходилось слышать о том, что существуют православные бла­готворительные фонды? На этом примере я могу вам доказать, что нынеш­ний век вызвал к жизни новые силы и у верующих, не выходя за рамки, в которые ставят нас религиозные убеждения.

— Коммерция, – скривился я в ответ, – да, у вас сейчас есть ком­мерческие структуры, а у кого их нет? У спортсменов – есть, у инвали­дов – есть. Почему бы и у церкви им не быть?

Батюшка помолчал, сосредоточенно пережевывая пиццу, и вдруг сменил тему беседы:

— Ну, как ваше отношение к религии мне понятно, то общие сведения обо мне лично скудны. Немного опьянев, он начал витиевато выражаться, а может быть, прос­то хотел быть вежливым.


— Меня зовут отец Александр, можно Саша.

— А я Игорь, – ответил я уже без тени раздражения, и мы запросто пожали друг другу руки.

Интересные обряды знакомств придумывают для себя люди. Индейцы, например, знакомясь друг с другом, курили табак страшной убойной си­лы. Наверное, поэтому индейцы индивидуалисты. Если быть коллективистом и оставаться индейцем, то все время надо курить при знакомстве табак, не уступающий марихуане. Да, индеец сможет работать в наркобизнесе. А вот в туризме нет. Трудно себе представить деловые переговоры.

А вот тибетцы показывают друг другу язык, а за руки трогать себя не позволяют. Предпочитают мимику. От древних римлян досталось нам руко­пожатие – это тоже древний обряд.

Правда, в последнее время я замечаю среди русских и новый обряд, смесь магометанского приветствия и поцелуя. Мужчины как бы имитируют поцелуй, а похоже, будто принюхиваются друг к другу. С точки зрения фи­зиологии – очень верный обряд. Все животные своих находят по запа­ху. Интересно было понюхать священника, но я постеснялся и попросил еще сигарету.

Узнав мое имя, он наполнил пластиковые стаканчики остатками спирт­ного, даже не спросившись моего позволения – вот вам еще один нацио­нальный обряд. Конечно, ему далеко до курения марихуаны у растафариан или до питья пейотля у мексиканских шаманов, но и эта черта характера неистребима, как цвет кожи. Выпив за знакомство, мы помолчали. Окружаю­щая обстановка мне по-прежнему не нравилась, но я уже привык и к шуму, и к запахам, и к присутствию милиции. От нечего делать я стал играть коробком спичек, прислушиваясь к внутреннему голосу. Внутренний голос, который без гадостей со мною не разговаривал, обещал, что ночь я про­веду в СИЗО, если сейчас же не заберу сумку и не сяду в автобус. Наст­роение мне поднял отец Александр. Покушав, он явно был расположен по­говорить.

Без особого повода он продолжил свои мысли о благотворительности. Я слушал его внимательно, хотя сама по себе, своей социальной ролью благотворительность меня не интересовала. Я иногда дарю задаром своим друзьям всякую там траву. С юридической точки зрения такой поступок называется " распространение", с точки зрения отца Александра – это грех, а по-моему – это и есть благотворительность. Будь у меня поэти­ческая натура, как у той француженки, я сказал бы, что дарю им немно­го солнца в сухой траве.

Однако в органах к такому явлению, как наркосодержащие растения относятся без лирики, и лучше будет мне помолчать, пока русский священ­ник излагает свое новое учение.

— Знаете, что Христос, чьим непреходящим светом освящена земля русская, говорил своим ученикам притчей о хозяине и его управителе?


— Знал, но забыл. Напомните, если не трудно.

— У хозяина был управитель, и он отвечал за сборы долгов с долж­ников. Однажды хозяин решил сменить управителя и тот, узнав об этом, простил многим должникам половину долга. И что вы думаете, было дальше?

— Дальше хозяин поставил управителя "на счетчик".

— А вот и нет. "И похвалил господин управителя неверного, что до­гадливо поступил, ибо сыны века сего догадливее сынов света в своем роде". Да вы поймите суть: хозяин собирался выгнать управителя – куда было ему деваться? Тогда он простил половину долга должникам хозяина, а те стали его друзьями и защитниками.

И учил Христос: "... приобретайте себе друзей богатством неправед­ным, чтобы они, когда обнищаете, приняли вас в вечные обители".

— Да ну, удивился я, – и это в Библии записано?

— Ну да. Евангелие от Луки. Господь, таким образом, не осуждает об­мана в коммерции, хотя и признает капиталы от перепродаж и ссуд непра­ведными. Но бог прощает нас, ведь мы обретаем для церкви новых прихо­жан, ведь люди, в том числе и деловые, не могут жить без взаимной под­держки. Скажите мне, Игорь, вот вы так запросто отрицаете божий промы­сел среди деловых людей. А вам когда-нибудь приходилось искать помощи по-настоящему, если речь идет о жизни?

— Ну, приходилось, – ответил я неохотно, – спросите лучше, как я за это расплачиваюсь... Вообще все это темная история ... Фонды ведь бла­готворительные и коммерческой деятельностью заниматься не могут... Отец Александр согласился со мной, но тут же поправил:

— Видите ли, Игорь, вся эта система, если подойти к этому как к системе, системно, есть один большой юридический казус… Другими сло­вами, в руках опытного фокусника воздух превращается в деньги.

— Ну, говорите вы – как пишете, вот только не понятно, как это все работает? Должны же быть хоть какие-то легальные основания? Я совсем запутался и решил на эту тему больше не разговари­вать. Тут он ожил и опять улыбнулся мне:

— Вот подождите, я вам сейчас покажу, а то все слова, слова... А мы, знаете ли, живем в эпоху дела. Жрец достал из портфеля папку и стал показывать мне бумаги: уставы, счета-фактуры, платежные поручения. Даже на взгляд опытного бухгалтера то были весомые бумажки. Так утверж­дал Александр, и мне хотелось ему верить. Фонд, который почему-то назы­вался элистинским, открывал филиалы по всему Северному Кавказу и зани­мался благотворительностью такого рода: накапливал теневые доходы ком­мерческих структур, а юридический статус давал ему большие льготы и возможность бесконтрольно вести валютные операции. Показывая мне эти бумаги, священник комментировал:

— Сейчас еду в Краснодар, решать организационные вопросы. Это ка­мень преткновения, весь секрет в правильной организации. По всему выходило, мой новый знакомец в рясе – деловой человек и он, не скрывая, гордится этим.

Собрав бумажки в папку, он продолжал мне рассказывать о делах своего фонда. Теперь-то я хорошо знаю, что наше время породило не толь­ко мелких жуликов и откровенных убийц, но и вызвало к жизни махинато­ров высшего класса, редкий и очень ценный тип преступников-белоручек, умеющих сделать деньги из чернил и бумаги. Отец Александр оказался таким вот ловким дельцом.

Суммы, которыми фонд оперировал, бывали шестизначными в долларах, а покровители, которых этот фонд обеспечивал оборотными средствами, не оставляли кустарному рэкету даже надежды на некий процент. Это было даже хитрее чем спортивное общество "Динамо", с его не­лицензированными сигаретами. Тут было похоже на банк для избранных, тех, кто не знает, что такое платить налоги за то хорошо знает, как их собирать. Выходило, старая притча о том, как хитрый управитель подкупил должников своего хозяина, обрела в делах божьих человеков новый смысл. Этот сердитый хозяин, по-моему, государство, оставил своим хитрым уп­равителям в свое время выбирать. Либо остаться не у дел, либо за его счет найти себе "богатством неправедным " новую систему наживы. Спорта, в котором не бывает других тренеров, кроме страха все потерять. Фонд брал на свои счета доходы паствы, утаенные от налогов, приобретая тем самым для церкви новых друзей, могущих принять потом безобидных богомольцев в рай земной.

Все это звучит несколько зловеще. Но я намеренно подпускаю туману в плотно населенное помещение. Я всегда все зловеще передаю и хочу, чтобы вы не забывали, с кем связались. Я недобрый и нервный самурай, убивающий тени надежд у мечта­тельного читателя.

Казалось бы, нет ничего проще для понимания: дух времени пересе­лился в молельные покои семинарий. Однако этот искренний до дурноты комбинатор отличался от своего более осторожного предшественника, ко­торый даже своим подельникам представлялся не тем, кто он есть.

Отец Александр еще не закончил рассказ, когда произошло то, чего мы оба ждали. Объявили посадку на рейсы до Краснодара и от Краснода­ра.

Наши пути лежали в разные стороны. "Ему на запад, мне в другую сторону", но расставаться мы не торопились. Сначала вышли из душного зала ожидания под звездное небо поку­рить, потом встали у двух соседних платформ, где загружались наши ав­тобусы и при этом вели спокойную беседу, не скрывая друг от друга ис­тинного своего лица. Так бывает на пересадках в дороге между случайными знакомыми.

Сумочку с интересным сверточком я забрал из камеры хранения, сдал багаж, и с сердца упал камень. У платформы качались автобусы, как пришвартованные корабли на волнах залива. Желтый свет прожекторов осве­щал эту гавань. Стояла уже глубокая ночь, и я зачем- то рассказывал ему о себе.

— Знаешь ли ты, что такое анима?

— Конечно, кто же не знает что такое анима?

— Так вот, я чуть не стал певчим в церкви каких-то апостолов семь лет назад.

— Правда? У тебя есть слух?

— Нет, но не в этом дело. Мы тогда снимали дипломную работу для одного парня из техникума кино и телевидения. Он отстегнул, и мы стали на него работать. Ленивый он что ли? Так вот, церковку выбрали невзрач­ную, там как раз шабашники стены новым кирпичом обкладывали. Получи­лось, вроде как храм возродили. И все это время в храме репетировал цер­ковный хор, и была там одна студенточка из консы, подрабатывала на пи­рожки, в общем, мы конечно с нею познакомились. И вот, накуримся с утра, когда аппарат налажен, начинаем снимать и ангельский хор запевает, и девочка эта всегда опаздывала – бежит, торопится. Если бы меня тогда спросили, хочу ли я петь в хоре рядом с нею, то я бы, не раздумывая, согласился, а ты говоришь "анима".

— А кто был тот парень из кино и телевидения?

— Ну, парень этот был я.

— Так чего ты комплексанул? Так и сказал бы о себе как есть, мол, я великий режиссер, а то – наркодиллер. Наркодиллер – это, как ты вы­ражаешься, уже не модно. Кстати, когда ты там со своими туристами расс­читаешься, позвони мне. Один наш друг хочет снимать фильм о своей рес­публике. Очень щедрый человек. Восточный. Могу тебя рекомендануть в виде благотворительности.

— Как ты сказал: о своей республике?

— Ну да, у него своя республика, со своим народом и табунами ко­ней. Государство наше большое, ханов хватает. Только мне надо знать твои творческие возможности. Вот скажи, зачем я тебе все о себе рассказывал, зачем светился, если допустить, что все это правда?

Вопрос меня, конечно, смутил. Но не настолько, чтобы я не понял подтекста. От меня хотели фантазии, и если допустить, что это экзамен на чин придворного кинорежиссера, то я намерен был его выдержать.

— Вместо того чтобы тут с вами изощряться в дидактике, мне, уважаемый жрец, следовало бы бежать отсюда без оглядки. Надо, говоря литературным русским языком делать отсюда ноги. Скажешь, это просто измена, страх за свою шкуру? Но сам посуди, таких людей, как ты, рано или поздно выслеживают, включают счетчик и, если они упрямятся, то убивают. А раз ты тут со мною откровенничаешь, значит, дело твое плохо. Ты решил, как и всякий уважающий себя верующий, перед смертью исповедаться. Неважно, что перед мирянином. По большому счету смысл не в том, чтобы обратиться именно к богу, хотя это его прямая компетенция. Надо же и душу облегчить перед людьми. Бог, он и без исповеди знает, кто из нас Авель, а кто Каин. Такой вот сюжет.

Священник, сам себе улыбаясь, добродушно осматривал пассажиров, которые подходили со своими баулами к автобусам, их становилось все больше и больше, и мы уже не могли бы спокойно беседовать во весь го­лос об аферах или криминальном бизнесе.

Поэтому я перестал сочинять небылицы и с надеждой, казавшейся мне совсем неуместной в моем положении, спросил:

— Слушай, Саша, а ты это серьезно, про съемочную группу?

— А то. Конечно, тебе с твоим рылом в шоу бизнесе не впротык. Но рабочим могу пристроить, это серьезно.

— Спасибо заранее, непременно обращусь, – обещал я, развернув листок с телефончиком элистинского фонда. Наконец, после томительных минут ожидания, началась посадка, и наши будущие попутчики устремились на штурм автобусов. Мы стояли как бы в стороне и только смотрели на суету.

— Вот ты поедешь с этими, а я с этими, – указал он на разделившу­юся кучу людей, – нам с ними по дороге. Когда-то, в детстве, я жил в Шахтах. Там город очень бандитский и мы были шпана-шпаной. Но среди нас был мой дружок, сын интеллигентов. Сразу было ясно, ему с нами не по дороге. А он не хотел отбиться от коллектива, знал – презирать будут. Ну и рисковал намеренно, а таланта к этому не имел. У нас с братками по три привода – и у него три, на нас подозрение во взломе – и на нем. Только все наоборот, как-то без понта, в общем. И вот результат: он сейчас по-прежнему на дне, шестерит. Третий срок отмотал, тубик схва­тил. А я, прирожденный хулиган, родную тетку ограбил в девятом классе, теперь имею священнический сан, ворочаю деньгами и перед богом мне не в чем оправдываться, потому что ошибок я не делал, а знаешь почему? Не ошибся в направлении и в попутчиках. Людей познал. Это то же божий дар – идти своею дорогой, а не чужой, чтобы не отбиваться от коллектива, и я его имею. Поэтому я и рассказал тут тебе кое-что, потому что вижу – у тебя проблемы. Полез не в свое дело. Хочешь казаться тем, кем ты не являешься по жизни, а являешься тем, кем ты умрешь.

— А ты, кем ты умрешь?

— Иноком в тихой обители, которую сам себе и выберу, когда время придет. Монашеское имя себе возьму. Наилучшая смерть для верующего чело­века. А теперь нам пора прощаться. Иногда я встречаю друга своего детс­тва и хоть он неудачник, мне не хочется с ним прощаться, но я прощаюсь всегда первый, потому что нам не по пути.

— А что же он, просек тему?

— Иногда мне кажется, он понимает, но, видимо, не находит смелости, что-то изменить. Боится отрываться от коллектива.

— И часто вы с ним теперь встречаетесь? Священник переложил портфельчик с бумагами в другую руку, протянул мне широкую ладонь спортсмена и без улыбки сказал:

— Так же часто, как правая рука с левой.

Мы снова запросто пожали друг другу руки и пристроились каждый к своей очереди. Скоро толпа впиталась в чрево автобусов, и каждый из су­етливых пассажиров, в том числе и мы, оказались на своих местах. Мой автобус уходил пятью минутами раньше и, глянув последний раз в окно на перрон, я увидел в окне соседнего автобуса священника Александра. Он глядел на меня по-прежнему добрыми глазами, прихлебывал из бутылочки фанту, и улыбался. Мы помахали друг другу на прощание, и я откинулся в кресле, мечтая выспаться после стольких волнений.

2.

Ночью над городом закончился дождь и мы пошли за здание автовок­зала, чтобы покурить. В общественном месте курить священнику сан не поз­волял, а здесь никого кроме бомжей вокруг не было. По дороге я забе­жал в камеру хранения и забрал сумочку. Рядом с Александром хотелось выглядеть покруче, чем я был на самом деле.

Этот богатый священник был высокого роста и совершенно заросший, а я – невысокий часто бреюсь, и в детстве болел рахитом. Выглядели мы очень контрастно, но кроме меня на это никто не обращал внимание. Ноч­ной город гудел вокруг, и сиял тысячами огней, с неба больше не капало, но с крыш шумно стекала по водостокам вода. За N-ским автовокзалом про­текает в канаве мутная вонючая речка Темерник. Мы остановились около этой колыбели русского флота. Настроение было приподнятое после спирт­ного, хотя и омрачалось целым рядом противоречий. Пока священник дымил палмелом, я ловко заколотил папироску тем самым, что в сумочке вез, и, смочив ободок, прикурил у священника.

Сделав несколько глубоких затяжек, я отдал ему косяк, и взял сига­рету. Так, меняясь, мы молча выкурили все, что дымилось, и все это время я размышлял: ну, хорошо, предположим, он говорит правду, но тогда не по­нятно, зачем этот миллионер в рясе стоит среди ночи около вонючей ре­чушки рядом со свободным художником, проще говоря, неудачником. Когда невозможно стало ответить на этот вопрос, я понял для себя только одно: надо линять. Что если это все маскарад, подставка? Значит, неожиданный удар между ног, мешок на голову, это уголовное дело, выбитые зубы, мокрые штаны и просроченный долг. Это же, мама родная, провокация. Но прежде чем уйти, не попрощавшись, я, как истинный ариец, решил выяснить с ним отношения.

— Значит, говоришь, на фонд работаешь, крутишь миллионы, а не боишься, что тебя я вот сейчас грохну тут и вытрясу бумажник? Доверяешь первому встречному и утверждаешь, что хитрый перец.

Священник вытащил из кармана красивую визитку и протянул мне. Там кроме его полного имени значился адрес фонда, телефаксы и даже адрес электронной почты.

— Бояться мне тебя, конечно, нужно. Но сам посуди. Мы работаем безналом, как и все приличные структуры, наличкой у меня сдача от сот­ни. Хочешь, так забери – это мелочь. А вообще я рассчитываюсь электрон­ной карточкой. Мне в этой жизни бояться тебя не с руки. Ты – простой, хо­тя хочешь быть сложным. Все принимаешь на свой счет. Думаешь, я тут с тобой стою и почему-то тебя не боюсь, а ведь это ты тут со мной стоишь и меня боишься. Ты просто обыватель, и как любой обыватель, знаешь жизнь только по телевизору. Я хочу, чтобы ты знал как это на самом деле.

— Насчет страха, ты может и прав. Я боюсь даже свою тень, не хочу загреметь на нары, но и обывателем себя не считаю. Просто обыватель ку­шает перед телевизором курицу, он не любит Джо Растафари, он не знает, почему Сид Баррет облысел в двадцать три года. Он еще может прорубить, что солист группы "Иванушки интернейшнл" сиганул с девятого этажа. Ка­кая потеря для мировой культуры! Но выбраться на охоту за видениями он не в состоянии. Ему этого не нужно, он не знает, что такое быть свобод­ным. Так я ответил ему, медленно засовывая руку в карман, где покои­лась финка.

— Свободный художник, – поп усмехнулся, – догадываюсь, что ты за свободный художник. Скажи, ты находишь в себе силы заниматься искусс­твом? Разве, что торговать порнокассетами. Что тебя вынуждает таскать с собою это палево?

— Курить люблю.

— Врешь. Ты перевозчик, я тебя вычислил еще на вокзале. Ты сумоч­ку сразу сдал, хоть она не тяжелая, а потом патрулей шугался, у меня на такие мелочи острый глаз, я ведь священник, обязан знать повадки прихожан.

После таких откровений у меня от всякого хорошего настроения не осталось и следа. Казалось, он знает обо мне все, а я о нем только то, что он сам мне рассказывал. И пускай я порнушками уже пару лет не за­нимался, все-таки подробности обо мне мало кто знает. В этой ситуации оставалось только одно – всадить ему нож под ребро и бежать. Но что-то удерживало меня от крайности, и я, стараясь казаться спокойным, продолжал разговор:

— Ну, предположим... теоретически. У меня долги и так далее, но ты меня в один ряд с этими не ставь, я не за дозу катаюсь по стране, тут дело сложное, ну, попал, так давай теперь меня будем жизни учить. Но мне нужна свобода. Свобода, или индепендент – это везде. Это вот ты молишь­ся богу, этим выражаешь свое эго, и это уже индепендент – свобода твор­чества. Своему голосу я придал московский акцент, так легче выговорить всякую чушь, убедитесь сами, денек посмотрев телевизор.

— Но, кроме того, я еще и фоловский чувак, гитарный чувак. Мой стиль – гитарная музыка, некая глубокая дальность сэмпла. Вот слушай, ты знаешь, что совет министров запретил президенту Лукашенко курить? Это вредит здоровью. Но наши люди из Воронежа все равно будут поставлять ему сигареты, и это индепендент.

Я прервался, чтобы закурить, а священник Саша, смотревший все это время на речку, добавил:

— И сверточки с марихуаной у тебя в сумке – это тоже индепендент?

— Ну, в общем-то, да. Это – элементарный индепендент, как уклонение от алиментов. Вот, послушай, есть такое место – Лиманчик, там, в Абрау-Дюрсо студенческий лагерь, я готов туда ехать хоть сейчас, буду тас­кать там нечистоты, ты же понимаешь, куда все это идет, когда тебе хо­чется отдохнуть, а средства не позволяют. И вот я сдам груз, отгребу бабло, и поеду туда как человек и это тоже...

Рассказывая эту чепуху, я достал из кармана джинсов короткий финак с выкидным лезвием, нащупал большим пальцем выпуклую кнопочку. От страха и даже ужаса, усиленного ядовитым дымом, у меня поднялось дав­ление, в висках стучал барабан, адреналин разрывал мне сердце, и нужен был только один толчок, чтобы скинуть этого пассажира в Темерник. Так солдаты в бою, испытывая страх перед смертью, становятся отчаянно храбрыми. Я готов был тогда убить человека, лишь бы снять напряжение, ведь страх в карман не спрячешь, его нужно куда-то деть, хоть после этого будет грустно, что убил нормального мужика, у которого, может, дети есть. И чтобы хоть немного сдержаться, я высказал ему все, что ду­мал и о нем, и о его религии.

Поп, ты – отродье канализации. Ты питаешься экскрементами челове­ческого сознания, обозленного и лживого. Сколько в человеке лжи, сколь­ко зла, столько же и в твоей религии. Я конечно не Ницше, я не пью ко­нопляного молока, но и я считаю, что бог уже не живет вот здесь, – я ударил себя кулаком по груди, – он съехал на другую квартиру. Так что же принимать мне всерьез в этом мире? На что еще обращать мне внимание – на тебя? А кто ты такой, что тебе от меня надо? Чего ты от меня хочешь, крови моей хочешь? Крови не будет. Товар мой хочешь? На, бери его, – я раск­рыл сумку, и вывалил все содержимое на мокрый асфальт, – знаешь, что ска­зал Казимир Бэп, лоббист адвентистов седьмого дня в монгольском хурале? Что таких, вот как ты, следует убивать отравленными стрелами, чтобы наверняка!

Служитель культа внимательно слушал мои слова и даже согласно ки­вал, а потом засмеялся:

— У тебя, молодой человек, очень экзальтированный характер. Ис­терический ты тип. Спрячь ты свой нож, от греха подальше и скажи: "Из­вините Александр Николаевич за мою дерзость".

— А то что?

— А то я обижусь, и уйду, и тебе придется иметь дело с Андреем Романовичем.

В этот момент из-за угла нам навстречу вышли из ночной темноты мальчик и взрослый мужчина, держащий его за руку. Я сразу же признал их обоих среди ночной темноты. Сначала мужчину в очках с толстыми стекла­ми – это был страшный маньяк Чикатило. И мальчика с непослушным вихром за ушком – это был я. Вдруг мальчик вырвал руку у маньяка и подбежал к нам с отцом Александром. Тот курил, и сплевывал в канаву, не обращая бук­вально никакого внимания на прохожих. Мальчик взял у меня сумку и начал складывать туда рассыпанные по асфальту вещи:

— Возьмите, вы это уронили, – сказал он до боли знакомым голоском, закончив сборы. Он отдал мне закрытую на молнию сумку, и направился об­ратно к убийце. Тот стоял в тени и, также как священник, не обращал ни­какого внимания на происходящее. Только переминался с ноги на ногу. Я обратил внимание, что он обут в комнатные тапочки, и ноги у него навер­няка промокли.

—Постой! – закричал я себе вдогонку. Я обернулся и недоуменно пос­мотрел на себя. Быстро подойдя ко мне, я заговорил:

— Как тебя зовут? – это на всякий случай, чтоб сомнения не оста­лось.

— Игорь Капустин по папе, а по маме я Безррррукавников. Точно так я рекомендовался в возрасте пяти лет, чем демонстриро­вал логопедические таланты.

— Игорь, беги от него скорее, что ты здесь делаешь, ты знаешь этого человека?

— Да. Это дядя Андрюша, друг моего детства, – загадочно отвечал мне я, – и мне с ним хорошо, я не хочу от него уходить. Они снова взялись за руки и пошли в привокзальную темень, где со мною можно было сделать все что угодно. Я чувствовал, что у меня ватные ноги и руки совсем не послушные, а перед глазами поплыли пятна крови, запачкавшие ему рубаш­ку. Вне себя от отчаяния, я-таки обернулся к священнику и прошептал:

— Ну что же ты стоишь? Сделай же что-нибудь, – а он безразлично скривился и повторил:

— Извинись сначала.

— Ну, извини, извини, извини, – я чувствовал себя беззащитным ребенком, совсем как ребенок, – ну помоги же мне, меня же сейчас там убьют, изна­силуют...

Отец Александр спокойно подошел ко мне, положил мне руки на плечи и стал легонько трясти. Ощутив силу и тепло его рук, пахнущих почему-то апельсином, я расслабился, и страх мой стал стекать по жестяному желобу в мутные струи Темерника. Когда последняя капля упала и была подхваче­на потоком других впечатлений, я огляделся по сторонам.

3.

Автобус, покачиваясь, летел в полуночи по федеральной трассе, под­вывал двигатель, пассажиры спали, откинувшись на сиденьях, где-то вда­ли мелькали огоньки степного селения. Жрец сидел рядом со мной и не спал. Он только что открыл бутылку фанты и почти ополовинил ее. Увидев, что я проснулся, он протянул ее мне. Воду я допил одним глотком. В живо­те запузырились газы и я почувствовал себя бодрее.

— Сон, сказал я чуть сконфуженно, в дороге снятся странные сны. А ты почему не спишь?

— А у меня спинка не откидуется, поломана. Большой и грузный, он сидел в своей сутане совсем согнувшись, будто его хватил печеночный колик.

— А как ты тут очутился? спросил я, когда через полминуты вер­нулась ко мне память. Александр ничего мне на это не ответил, а только пожал плечами и протянул туго перетянутый скотчем сверток. В сверточке покоился заветный груз.

— Возьми, ты обронил.

— Но это не мое, откуда вы решили, что это мое, забормотал я ис­пуганным голосом.

— Ты же сам угощал меня содержимым, Игорь, не припомнишь? я понял, что увиливать нету смысла.

Ну и как тебе понравилось, святой отец?

— Святыми отцами называются монахи, а я пока еще мирской священ­ник, и ты мог в этом убедиться, а что касается твоих сувениров, то я и не курил вовсе, то есть не в затяжку, чтоб тебя не обидеть.

Сверток я принял и стал укладывать его на дно сумки, оказавшейся под ногами. Странно, я ведь твердо знаю, что сдавал ее в багаж. Меня снова взяло любопытство.

— И все-таки, Саша, как получилось, что мы едем в одном автобусе да еще, я показал на ночные пейзажи, мелькающие за окном, неизвестно куда?

Смешливый поп снова начал улыбаться:

— А тебя, по-видимому, сильно прихватило.

— Да уж не слабо. Но кое-что я все-таки помню, вот и скажи мне, кто ты на самом деле, а то ведь я опять нож достану ...

В тихом, погруженном в сон салоне, эти слова казались совершенно нелепыми, и священник их так и воспринимал:

— Неужели? Понравилось с другом Чикатилой под ручку прохажи­ваться?

— Перестаньте издеваться и признавайтесь – вы опер?

— Опер в рясе – это серьезная галлюцинация, но ты не расстраивай­ся, бывает и хуже. Знаешь, какое средство от облысения придумал один мой давний знакомый, сочинитель триллеров? Он сказал себе однажды: "Мой любимый писатель Густав Майринк, и к тому же я лысею. Как мне быть? Майринк начинал автором юмористических рассказов, а закончил классиком литературы ужасов. Он был уже совершенно лыс. Так вот, я перестану сочи­нять триллеры, и примусь за юмор, и волосы перестанут выпадать". Вот такая логика. Теперь он ничего не пишет уже пару лет – юмор не пошел. Но лысеть действительно перестал.

— А вот Баррет не перестал, – добавил я ни к селу, ни к городу.

— Так вот, чтобы между нами не было подозрений, ответь мне, был ли у тебя когда-нибудь друг детства?

— Нет, пожалуй, что-то не припомню. Меня в детстве не любили сверстники, и мама не разрешала водиться с плохими мальчиками. А именно они то мне и нравились. Мне хотелось быть хулиганом, как и они. Роман­тика воровства и еще черт знает чего.

— Ну, тогда не говори мне, Игорь, что ты меня не узнал, скажи лучше – не поверил, что это я!

— Кто это я, то есть ты?

— Ну, друг твоего детства, о котором ты мечтал и мечтаешь до сих пор. Бывший хулиган, а ныне – деловой человек, живущий в мире с собою и богом. Разве не такого человека хотел бы ты видеть своим другом? С дру­гой стороны, я тоже не без бзика. И у меня была мечта дружить с чис­теньким, в смысле с лоховатым мальчиком, но умным и даже близким к тем пределам, до которых я так и не поднялся: искусство, например. Но он сам не понял свого места среди таких, как я. Ему бы светить маяком, а он забросил пианино и английский, спер какие-то телогрейки, и понеслась душа в рай. Меня, конечно, обвиняли, что повлиял. А мне всего-навсего нра­вятся люди искусства.

— Ты же стал священником, верить в бога – это тоже искусство.

— Думаешь? Хорошо, пусть так. Я, конечно, больше мошенник, но в бо­га верю от души. Это у меня семейное, наверно. Отец жены – тоже священ­ник. А ведь аферист еще тот. Это он меня к бизнесу пристроил. По-родс­твенному. 

Я завистливо присвистнул:

— Повезло шпане. Где бы мне такого тестя раздобыть. Женился бы на его дочке, но в рясу одеваться не охота...

Поверив Саше без раздумий, я имел достаточно времени, чтобы сло­жить происшествия и впечатления воедино. Мы росли с ним в разных горо­дах, разным ветром дышали. Одного растила улица, другого перезревшая мамаша, а потом мы выросли и изменились. Но то, о чем мечталось в детс­тве, что было между нами общего, могло нас объединить и сделать зака­дычными друзьями, то созрело только теперь – на тридцатом году жизни, и дает нам обоим и каждому из нас по-своему возможность вершить свою жизнь вместе, как будто мы снова в детстве, и мир предоставляется взрослее, чем он есть на самом деле.

— Мне вот только одно не понятно, отец Александр, куда мы, собственно, едем. Туда, куда ехали вы, или туда, куда ехал я?

— Мы, собственно, едем туда, куда мы оба едем с самого начала, – ответил он, как будто, это само собой очевидно. – Кстати, мы скоро можем сойти. Пешком туда добираться, или на попутках – это все равно. Когда бы мы туда ни добрались, сегодня или никогда, мы не опоздаем. А если и опоздаем, он нас подождет.

— Кто же это такой терпеливый?

— А Чикатило. Нудный, блин. Он теперь на том свете начальник про­зекторской. Там ведь тоже со временем умирают. Время везде одинаковое, хотя и читают его по-разному. Как письменность – кто-то справа налево, а кто-то – слева направо...

— Значит, ты мой друг с того света, а я думал, ты из города Шах­ты?

— И правильно думал. Но там это произносится "Ытхаш" и те автобу­сы, которые у вас едут на запад, у нас везут людей на восток. А так, разницы _ ноль. Зеро. До нуля единица, после нуля – минус единица, и так да­лее.

Я совершенно ничего не понял, но когда автобус встал на стоянку, мы с другом моего детства собрали свои пожитки и покинули транспорт навсегда. Так отрекаются от общества. Отныне мы будем идти сами по се­бе, пешком. Я вдохнул полной грудью холодный ночной воздух и посмотрел наверх. Там, в небе, сияли звезды. Их было так много, что они были ко всему безразличны. Когда я смотрю на них, то всегда успокаиваюсь. Люблю я звезды. Они и днем скользят по небосклону невидимые – одни всегда не­изменны, и здесь, и на том свете. Сколько бы мы с отцом Александром не переходили из одного света в другой, словно мальчишки, бегающие без конца друг к другу в гости из квартиры в квартиру, звезды не гаснут и прозекторы не спят.


Граница на замке

 

1

Некто по имени Бодиков-и-Родиков вглядывался в пустое черное пространство своей комнаты и думал про радио, лежа на широкой тахте, закинув руки за голову, и слушая звуки, доносившиеся из кухни. В комнате стоял приятный полумрак, свет был выключен и усталый после запоя Бодиков не закрывал глаз. Радио, между тем, рассказало о том, как певец Фрэнк Заппа умер от рака простаты. Что такое "простата" Бодиков-и-Родиков не знал, и поэтому силь­но обиделся:

— Они болтают чепуху и умалчивают, что многие люди их неправиль­но понимают, думал он про себя, а в результате все только делают вид, будто им все ясно. Спросите у меня сейчас, что это такое "свитер в ку­лаке"? И я могу сказать, что это ночной клуб или новая программа для продвинутых хакеров, или название сказки. И вы удовлетворитесь этим об­щим определением, тут же позабыв о чем, собственно, идет речь ведь вам уже будет интересно значение термина "продвинутый". Мы погрязли в терминах, как в блевоте, заключил Бодиков.

Взглянув на Родикова со стороны, можно было бы сделать вывод, что он, скорее всего, еще не человек или, вернее будет сказать, уже не человек, с чем Бодиков мог бы согласиться, так как сам был уверен в своей нежи­вой природе. Поэтому лишь немногое из того, что Соммерсет Моэм называл "нечто человеческое", было свойственно ему в полной мере. В такой мере было ему свойственно пить, и в такой же полной мере было ему свойствен­но уважение к матушке Марье Ильиничне. Те же, кто знали Бодикова-и-Родикова, думали, что он просто хронический алкоголик.

Совпадение таких несовпадений порождало в голове у Бодикова-и-Родикова много закономерных вопросов. Например: куда девается кулак, после того как расслаблена кисть? Он знал, что поиск ответа на такие вопросы занимает очень много времени, поэтому с выводами не спешил. И всегда в размышлениях подобного рода исходной мыслью у Родикова бывало "неплохо бы выпить", а, выпив, Родиков давал волю фантазиям. Поднявшись с дивана, он отправился на кухню, раскрыл холодильник, об­наружил в початой бутылке водки совершенную пустоту и тут только вспомнил, что его в очередной раз вывели из запоя.

Здесь, на кухне, радио говорило ему бодрым мужским голосом: "Аг­рессивная среда порождает ответную агрессию глаз не любит острых уг­лов, прямоугольников, параллелепипедов». Тут же, в холодильнике, Бодиков наткнулся на склянку с прозрачной жидкостью, на цвет и запах бывшей как водка. Выпив глоток, Бодиков ощутил прилив эндорфина в голову, и раздра­жение его прошло он перестал обижаться на радио. Волшебная водица ока­залась очень сильным успокоительным, но знай Бодиков-и-Родиков об этом, он не стал бы ее пить, потому что считал себя одним из самых спокойных и общительных людей на свете.

К тому же, как уже сообщалось, он очень сомневался в своей чело­веческой природе и склонен был считать себя неорганическим соединени­ем, а их, как известно из школьного курса наук, вообще ничего не волну­ет.

Где-то за гипсовой стеной запел песенку" Люсси" Фрэнк Заппа, а за другой стеной Холгер Цукай вторил ему песенкой" Мэри". В сознании ме­таллического мозга это были голоса невесомых кровобогов, рокопротоиереев и подумалось, что неплохо было бы повесить портрет Леннона в ванной комнате, чтобы всякий раз, лежа в ванне, беседовать с ним о раск­репощении женщин.

Выпив еще глоток, Бодиков с наслаждением закурил. В чем заключа­лось это наслаждение трудно сказать, потому что о наслаждении, испыты­ваемом неорганическими соединениями ни наука, ни искусство ничего вра­зумительного еще не придумали.

После приема третьего глотка, мысли его стали тягучими и аромат­ными, как риглей сперминт в алчущих зубах молодежи, к тому же их не надо было разжевывать, и они обладали устойчивым совершенно опреде­ленным вкусом. Это был вкус умиротворения. В другом случае, Бодиков-и-Родиков обязательно дошел бы до мысли разбить о стену табуретку, ведь неорга­нические соединения такие неуклюжие, такие большие.

Куря, Бодиков-и-Родиков уставился в окно, пятью этажами ниже про­носились автомобили, шли в ночную неопределенность прохожие единороги, облетал с окрестных тополей последний исписанный осенью лист. Самому себе Бодиков напоминал сейчас титана, имея в виду, что мозговая коробка его наполнена доверху титаном.

Ощущая невыносимую потребность в этом редкоземельном металле, он использовал все имевшиеся экстрасенсорные способности, чтобы добывать из организмов молекулярного характера как можно больше электричества.

С этой целью он мысленно загонял единорогов, копошившихся под ним на остановках, в тесно набитые автобусы и давил там, заставляя выде­лять энергию, которую высасывал через стеклянные люки в крышах колесных экструдеров, и потом активизировал ею процессы выделения титана в своем неорганическом организме.

Заправившись титаном, Бодиков-и-Родиков вдруг почувствовал себя дурно, стены кухни вокруг его табуретки растворились, и на огромной сцене, где этот маленький освещенный прямоугольник с человеком посере­дине казался только частью скрытых во мраке декораций, стали один за другим гаснуть софиты, и так продолжалось до тех пор, пока не наступила полная темнота.

Бодиков-и-Родиков сильно растерялся. Как был в трусах и в майке он стал ходить на ощупь по неограниченному пространству, протянув перед собой руки, и от страха и неожиданности закричал: «Мама, где я, где я? Я что, сдох что ли? Что я, сдох что ли, ежкин кот?»

 

2

 

Наконец, в самом сердце тьмы Родиков-и-Бодиков обнаружил полоску света на полу. Свет шел из-под двери, которая при слабом усилии раскры­лась, и он оказался на пороге округлой каменной комнаты, метров двад­цать в квадрате.

— Неплохо было бы надеть каску от ультрафиолетовых лучей с ды­рочками для вентиляции, а то вселенский разум может подслушать здесь мои мысли, подумал Бодиков. Такой оборот звучал в устах нашего героя как верх недоверия и к этому месту и к высокому, худощавому гражданину, одетому в очки и смо­кинг. На ногах же он имел домашние тапочки. Гражданин нервно ходил кру­гами по комнате, и не обращал на Бодикова-и-Родикова никакого внимания.

Все его внимание было обращено на большой железный стул, стоявший посреди комнаты. На первый же взгляд он вызывал дурные предчувствия, и внутри у Родикова-и-Бодикова что-то оборвалось, когда он увидел провода, обмотанные вокруг спинки, наголовник, свисавший с ручки как большая сопля, какой-то электрический трансформатор. Вся конструкция была очень странной и что-то напоминала.

Видимо этим механизмом часто пользовались, стул был очень потер­тый, и от него на всю комнату воняло горелым мясом. Он еще не понимал, в чем тут дело, но догадывался, что эта конструкция есть некий атрибут ужасного, как обязательное баночное пиво в романах Стивена Кинга.

Вспомнив о нем, Бодиков ухмыльнулся. Дело в том, что они с Кингом давно были друг для друга предметом обоюдной слежки, и трудно было даже вспомнить, кто первый начал, а кто продолжил.

Кажется, еще в юности, прочитав роман Кэрри, Родиков-и-Бодиков усмотрели в творчестве американца, коварно пользующегося выгодным географическим положением по отношении к полярной звезде, ни много, ни мало, плагиат собственных мыслей! Кинг похищал мыслеформы юного Родикова, причем делал это особым способом через домашнего кота. Кот был повешен, а молодой начинающий Бодиков препровожден к психиатру матуш­кой Марьей Ильиничной.

Этот доброжелательный джентльмен порасспросил его о том, о сем, ку­да и что, кем и зачем, а потом отпустил Родикова к родителям с усло­вием, что он опять потом придет. Так началась эта дружба. Они дружили уже более двадцати лет, оба успели состариться и облысеть, но всякий раз, выпроводив Родикова-и-Бодикова за порог, доктор Доктов разочаро­ванно качал головой и бормотал себе под нос: "Алкоголизм на фоне вя­лотекущей шизофрении неизлечимо, как насморк в сырую погоду…".

Родикова раз десять зашивали, столько же раз кодировали все без толку. Они ведь думали, что лечат человека, тогда как Бодиков давно уже стал титаном. Из всех врачей один только доктор Доктов, да сторож пси­хдиспансера Локтионов хорошо понимали его.

Поначалу Родиков-и-Бодиков подозревал, что доктор намеренно при­думывает причины для свиданий, а сам выведывает у него мыслеформы и доносит их Стивену Кингу в Америку. Но однажды Доктов предложил ему таблетки, богатые титаном, и доверие между ними возросло.

Оставался неразрешенным только один вопрос: а почему психиатр? Это был один из вопросов, порожденных совпадением многих несовпадений. Не лучше ли было бы Родикову-и-Бодикову дружить с отоларингологом или ви­русологом, на худой конец?

Но ни тот, ни другой не захотели с ним даже разговаривать! Вирусо­лог вообще сразу же позвонил Доктову, как только он упомянул его имя. В конце концов, решив, что клином осину не перешибешь, он стал ходить только к психиатру. Того тяготили столь частые коллективные визиты, и он установил дни, по которым следовало приходить Бодикову, и дни по которым следовало приходить Родикову. Пережив обиду по-своему, он понял, кто именно охотится за ним под видом психиатра, после чего отправился вы­яснять отношения. Коварству врага не было предела.

Друзей заключили в общество секретного физика, сведенного с ума элементарными частицами, так и норовящими проникнуть в незащищенные касками мозги. Именно он уговорил Родикова носить каску, почти не сни­мая, а Бодиков сделал в ней множество дырочек, таких маленьких, что в отверстие не могло просочиться инфракрасное излучение, зато воздух проходил свободно.

Все эти подробности борьбы двух титанов: титана мысли и титана в собственном роде, что порождало веселую терминологическую путаницу, вспомнились моему герою как-то сразу, пока он наблюдал за человеком, нервно ходившим по круглой комнате. Глядя на него, Бодиков-и-Родиков переживал как бы последнюю минуту своей прежней жизни. В этом очкарике он без труда узнал своего давнего преследователя, американского фан­таста Стивена Кинга.

3

 

Американцу здесь было явно не по себе: он ходил без остановки и постоянно ускорялся. Родиков подивился, как это он не натыкается на стул и другие предметы, расставленные в комнате, а Бодиков стал подс­читывать: количество кругов умножить на квадратуру круга, разделить на среднее время вращения, чтобы получить коэффициент ускорения по отно­шению к радиальной константе.

— Чего вы тут бегаете, встали бы, постояли, и так места мало, спросил Родиков у Кинга с плохо скрываемой иронией. Тот изменил направ­ление бега, побежал прямо на Бодикова и буквально смел его, так что Ро­диков отлетел к стене.

— А вы почему тут стоите и ухмыляетесь, как на дефиле? Двери за вашей спиной неслышно захлопнулись на замок и нам уже ни за что не выбраться отсюда в эти несколько последних минут.

— А почему же не выбраться? Времени-то у меня не занимать, хва­тило бы титана, сказал озадаченный Бодиков.

— Потому что нам отведены последние десять минут, после чего все мы будем уничтожены на этом электрическом стуле.

Ужас, охвативший Родикова-и-Бодикова, оказался сильнее, чем мо­чевой пузырь и он обмочился. Теплая струйка потекла по ногам, и это его отрезвило.

— Не знаю причину такого отношения к нам, но бегать, как угорелый, все-таки не стоит. Давайте спокойно обсудим это положение, начал бы­ло Родиков, но Бодиков перебил его и продолжал, хотя передо мной и нет такого вопроса: кто и за что хочет меня казнить? Все и так яс­но. Добрался ты, значит до меня, через утечки мыслеформ. С некоторых пор уже перестал прикидываться, сначала раздвоился, потом учетверился. То, что я титан, сын бога, и могу одной левой победить дюжину врагов, тебя уже не остановит, решил уничтожить меня окончательно, да, Кинг?

— Я действительно тот, за кого вы меня принимаете, но убивать вас, а тем более раздваиваться, я тут не намерен. Я в таком же положе­нии, как и вы, так что прекратите на меня шипеть как змея. Кстати, мог­ли бы представиться, интересно все-таки, с кем проведу я последние ми­нуты жизни, ответил писатель, а Родиков-и-Бодиков почему-то сразу поверил своему старому неприятелю.

Но чтобы не попасть впросак, он на всякий случай решил сохранить инкогнито и представился сторожем психдиспансера Локтионовым. Он всегда так делал, и часто это помогало. Чтобы снова не обмочиться, Бодиков на­чал читать про себя мантру "ом мане падме хум". В голове титана она звучала ни к месту, но на душе полегчало.

Родиков начал сознавать, насколько серьезно его положение и тихая грусть Христа легла на все его чувства тяжелым ватным одеялом. Не было сил даже обижаться на матушку Марью Ильиничну, за то, что она опять спрятала его каску. Будь у него сейчас эта каска, он бы все равно не мог избежать общей участи с самым ненавистным человеком на свете.

Странно, но Родикову от этого сделалось даже как-то весе­лее. Смерть показывала свою неизбежность, он смерен в такой же мере, как и бессмертен, то есть полностью.

И вся эта "полность" составляла нервную атмосферу комнаты, дышала и гудела ровным электрическим звуком. Тут только Бодиков-и-Родиков понял, что приборы, составлявшие интерьер комнаты, включились.

— Так вот куда идет добываемая мною электроэнергия, прошептал Бодиков, и впал в прострацию.

— Прошло уже пять минут, сообщил Стивен Кинг и новый прилив па­рализующего страха сделал мысли Родикова неподвижными, в них крутился как спутник только этот высокий худой человек в очках.

— А что если разбить этот аппарат, вывести его из строя, поинтересовался, наконец, Бодиков из прострации.

— Даже не думайте, вся аппаратура под напряжением, дотронуться невозможно, вас тут же шарахнет. Собственно, большой разницы нет, когда вас ударит током сейчас или попозже, но жизнь так прекрасна, что да­же эти несколько минут я не стал бы терять на опасные эксперименты.

— А за что нас вообще тут собрали, похоже, что это камера смер­ти, не унимался любознательный алкоголик.

— Вы откуда такой простой? Кинг продолжал бегать трусцой по окружности, то удаляясь от Родикова, то пробегая мимо, задевая его локтями.

— Я из кухни, честно ответил Родиков -и-Бодиков .

— А я из сортира! Приехал с церемонии вручения мне очередной ли­тературной премии за самый большой тираж, обул тапочки, пошел облегчить­ся, и вот... оказался здесь.

— А чего вы бегаете, встали бы, постояли, снова поинтересовался Бодиков, оторвавшись от чтения мантр. Они часто задавали дважды один и тот же вопрос, чем выдавали себя, так как каждый раз он имел противо­положный смысл.

Вы уже спрашивали, отвечал Кинг, резко ускорившись. Так вот что я Вам скажу: за что ВАС сюда посадили, это вы должны сами уразу­меть, а что касается моего поведения, то каждый человек перед смертью делает то, что ему заблагорассудится. В этом заключается пресловутая свобода выбора, на которой экзистенциалисты плешь проели. Вы умираете в покое, а я в движении. Впрочем, это не самый смак. Смак в том, что вы непременно умираете.

Но если захотите, вас вниз головой поставят и так казнят, это бу­дет самая оригинальная казнь с тех пор, как один чудак сам себя судил, сам себя приговорил к смерти, и сам себя казнил на этом стуле скажите, был ли этот человек самоубийцей?

Бодиков-и-Родиков только развел руками в недоумении. Ему задали вопрос, порожденный совпадением многих несовпадений.

—А за что он так строго себя наказал, поинтересовался сначала хитрый Родиков.

— А за надругательства над религиозными святынями. Совершил поло­вой акт с козой на алтаре в сельской церкви.

— Ну, тогда, я считаю, что он понес заслуженную кару, хотя убил себя сам и судил себя слишком строго, уверено заключил Родиков.

— Это поспешные выводы. Дело в том, что этого чудака подставили, оболгали, дали на него ложные показания.

— Кто же мог его оболгать, если он сам себя и судил?

— Сам себя и оболгал, как потом выяснилось. То есть он себя бе­зосновательно обвинил, дал на себя компромат, сам себя осудил на смерть, и сам себя казнил, ни минуты не сомневаясь в справедливости содеянного, продолжал лукаво ухищряться писатель, вот и решите, был ли он самоубийцей?

— В таком случае ваш "чудак" был просто психопатом. Кому вообще придет в голову засудить себя?

— А вот тут и ответ на ваши вопросы. Мы постоянно безосновательно сами себя судим и сами себя караем. Но суд этот не такой, как принято, а шиворот навыворот, поступки, сколь бы тяжелы они ни были, значения не имеют. Важно только, насколько строг судья...

— Как же так, заволновался Родиков-и-Бодиков, предположим, я алкоголик и сужу себя за это, и наказываю. Но пить продолжаю. Значит судья, что меня судит, недостаточно строгий, и мне следует залить себе в глотку раскаленного свинца, чтобы не пить больше водку?

— А почему бы и нет, ответил спокойно Стивен Кинг, пробегая в очередной раз мимо Бодикова-и-Родикова, подвижники веры лишали се­бя чресл, чтоб не испытывать томления по женщинам. Древние евреи при­носили в жертву богам своих детей, лишь бы Яхве был к ним добр. Почи­тайте Ветхий Завет. В общем, нет ничего удивительного в том, что человек сам себя строго судит, сам себя казнит. Но знаете в чем парадокс, ув­лекшись, Кинг даже притормозил свой бег, нет ничего интересного так же и в том, за что мы себя так казним. Прежде чем умереть, люди вольны выпендриваться, как угодно. Хотите, трахайтесь с козами, хотите, сочиняй­те триллеры, хотите, водку пейте, хотите, все это совмещайте. Опять пов­торюсь, в этом и заключается свобода выбора. Писатель побежал дальше, а Родиков возмущенно прокричал ему вослед:

— Ну, уж нет, я тут не по своей и даже не по собственной глупости, а в силу привычки к спиртному... Мне не за что себя казнить, его мысль подхватил Бодиков и принялся с жаром оправдываться:

— Я вообще не человек, я титан, я сделан из титанового сплава, мне необходимы покой и таблетки титаниума для просмотра очередной вер­сии "Титаника". На этот раз будет китайская. Там главные герои, китай­цы, едут из Кантона в Нью-Йорк, а Титаник большая китайская фелука. Их там миллионы и все они на одно лицо, и пока вы там разбираетесь, кто же тут главные герои, кино заканчивается.

А на прошлой неделе я видел версию израильтян. Они не нашли ничего лучше как снять Ицхака Рабина в роли Ноя и вместо пассажиров понасажали зверей. Любовь там крутит сам Ной и ослица, а кругом Великий Потоп. Ковчег, конечно, гибнет, и все живое погибает. Цивилизация не возрож­дается, а в конце надпись такая идет: «Если бы не наш человек Ной, то вас бы не было».

Бегущий по окружности Стивен Кинг нервно и устало рассмеялся в ответ, и продолжил злорадную проповедь:

— Титаны, писатели, программисты, террористы, алкоголики по сути, все эти теории о самих себе это эманации первородного страха перед смертью. Мы рождаемся и, чтобы выжить, придумываем себе леген­ду. Эдакие агенты спецслужбы, выдумывающие легенду, прежде чем пойти на задание. Чтобы нас не распознали во вражеском лагере. А когда нас все-таки узнают, кто мы на самом деле, уже поздно. Банду выследили и обезвредили, Фемида торжествует. И наступает время суда, и на суде выяс­няется простая, и страшная правда мы сами себе и агенты и преступни­ки, сами себя выслеживаем и сами себя судим. Мало того, мы еще и приго­воры себе исполняем. А делается это все из-за врожденного страха перед другим, высшим судом. Боимся, что нам нечем будет там перед богом оп­равдаться.

–«Каковы дела твои земные?»

–«Была я, бозенька, компьютерная прог­раммистка, первая женщина, покорившая виртуальное пространство».

–«А на­казывала ли ты себя за грехи или мысли неправедные?»

«А как же, чтобы ты, бозенька, здесь, на небе, не перетрудился, я все грехи свои на зем­ле искупила, хворостинкой раскаянья себя хлестала, рубище саморазруше­ния носила, схиму лицемерного достоинства принимала. Так что можешь ме­ня смело направлять в компьютерный рай», говоря эти слова, Кинг не остановился ни на секунду, и даже ногу почесал на ходу.

— Складно у тебя получается, Стивен. Ты, наверное, начинал с ав­торства этих дурацких радиопередач, от которых зубы болят. Жонглировал словами перед носом у лопухов. Лапшу на уши вешал. Сочинял речи для по­литиков, рекламные слоганы для торговцев.

Родикова потянуло на обличения, а Бодиков, запутавшись в мантрах и подсчетах, вышел из прострации и добавил:

— Премии за тиражи от жирных буржуев получал...

— Большей частью я сочинял романы, отвечал ему Кинг, но на их основе снимали фильмы, ставили радиоспектакли. Я – один из тех метафизи­ческих писателей, кто сочиняет сценарий того, что происходит с сегод­няшним миром и с нами в частности. Кто-то его начал, я продолжил, кто-то еще продолжит... Знаешь ли ты, что весь этот мир человеческих страстей изобретен, по сути, досужими словоблудами. А что касается компь­ютеров, космических кораблей, Интернета и прочего – иконы под названием "прогресс", на которую мы молимся, то это только средства обобщить и внедрить поглубже в мозги наш коллективный страх перед настоящим, пе­ред правдой о том, что мы смертны.

Выдумываем себя, чтобы было, что соврать перед Страшным Судом. Это называется думать о будущем, о загробной жизни, грехи себе выдумыва­ем, и сами их искупаем перед ЧЕМ? Перед смертью? Перед какой смертью? Которую сами себе и придумали, и по собственной легенде умрем? А ведь после этого уже никому кроме нас, как видишь, дела до наших легенд нету. Там, наверху, откуда дальше видно, нас совсем не по делам земным судят. Что если земля и все человечество там считаются чем-то вроде плевка, сплюнутого, скажем, миллиард лет назад, и могущего лететь еще де­сять миллиардов лет, прежде чем упасть в космический писсуар? Вы скажете: досужие размышления интеллигента, а между тем известно, что истина особенно доступна обреченным на смерть. Прошло уже девять минут, добавил Стивен Кинг совсем обреченно.

— Ничего я не скажу, Стивен, я от тебя столько лет скрывался, что даже позабыл разузнать, а кто ты собственно на самом деле есть? Теперь-то я вижу, что ты мировой мужик. Только нервный, так отвечал ему Родиков, совсем расслабившись, пока писатель бегал, и настолько ускорился, что мог, не опасаясь упасть, передвигаться по круглым стенам.

— Прямо как мотоцикл в супершоу "Стивен-крези из штата Мэн", подумал Бодиков, и ощутил к собрату неподдельную симпатию. Родиков начал утешать американца.

— Ну и пускай так оно и есть, и ты сочинил много книг, их снимали на кино, девочки тряслись от страха, читая их по ночам. В каком-то смысле ты, Стив, сочинил и мою жизнь, ту, которая сейчас оборвется. Я вполне похож на прообраз какого-нибудь придурка из твоего романа, но даже за это я тебе благодарен теперь. И знаешь почему? Потому что я знаю, после нашей с тобой гибели мою новую жизнь возьмется сочинять другой беллетрист и бог даст, это будет автор любовных романов, со здоровым чувством юмора, и хорошей потенцией.

Я знаю, что бог это мне даст, ведь выбираю я, а он только завора­чивает. А сейчас этот дурацкий гастроном просто закрывается на пере­рыв. Надо же и богу что-нибудь пожевать. Как ты думаешь, чем питается господь, который там товары пакует?

— Не знаю, отвечал изрядно запыхавшийся писатель, знаю только, что за покупки мы платим не ему вовсе, а какому-то другому засран­цу. Скорее всего это мистический мафиози и его имя не принято упоми­нать. Это слово, которым можно убить, а можно и оживить древнееврейс­кий какой-нибудь матюк.

 

4

 

В этот самый момент музыкальный звонок сыграл мелодию "Мэй би ай крейзи" мистера Фрэнка Заппы и в микрофоне раздался его тихий вкрадчивый голос.

— Десять минут, данные вам, приятели, чтобы обскоблить свои луко­вицы и спеть хором "Май вэй", уже истекли. И хотя я умер от рака мошонки, а это, поверьте, хреновая смерть я вам не завидую. До встречи парни, крепитесь, перед тем, как вас замочить, вас еще и исповедают и ... Залпа прервался, чтобы глотнуть крепкого ароматного черного го­рячего арабского кофе и продолжал, ... и вот главная хохма чмонари. Стул-то один, а вас двое, за вами право выбирать последователь­ность. Слышали о свободе выбора? Вот и валяйте.

Услышав это, Стивен Кинг совсем впал в буйную истерику, и принялся, было, со стен прыгать на потолок, но ходить вниз головой у него не по­лучалось, и он все время падал на пол и стукался макушкой о бетон.

— Крепкая у тебя голова и умная, заметил Родиков.

— Будь проклята моя умная голова, ярился Кинг, будь проклят тот день, когда я написал первый рассказ, будь прокляты мои миллионы ведь сейчас они мне не помогут.

— Да уж, смерть взяток не берет, глубокомысленно заключил Родиков, а Бодиков смотрел на писателя, бывшего своего врага, и дивился своему мужеству. Он больше не боялся старика Кинга, который мог бы еди­ным движением своей мозговой извилины разорвать его на части с помощью взбесившейся собаки, закопать его заживо в котловане, наслав безумно­го экскаваторщика. Раньше Бодиков не знал, что этот властитель его подсознания тоже подвержен смерти. Глядя на растерянного и мятущегося очкарика, Бодиков думал без злобы: "Вот так умирают боги". А Кинг в это время причитал, не прекращая энергичных попыток влезть на потолок.

— Будь прокляты эти деньги, прокляты эти деньги, благодаря им мне не спасти свою душу.

— Брось, Стивен, душа мираж. Она появляется перед нами в этой пустыне, когда от страха мы выссыкаем всю воду из организма, когда нам смертельно хочется пить. Когда мы боимся, тогда просыпается в нас ду­ша. Значит сейчас, дрожа от страха, ты не отдаешь, а наоборот обретаешь ее. Ты столько лет писал триллеры, но пользу от этого извлекали другие. Твои книги пусты теперь, как пусты, брошенные на обочину бутылки из-под пепси ... из них выпита вся влага и нет больше страха, кроме твоего собственного.

Сочинитель между тем умудрился забраться на потолок, непонятным образом к нему прикрепился и стал расхаживать вниз головой от стены к стене.

— По-моему, деньги и сочинения к нашей с тобой казни не имеют отношения. Мало ли чего ты придумал. Я тоже много чего навыдумывал за свою жизнь. Мария Ильинична говорит, что будь у меня хоть капля рас­судка, я мог бы написать апологетику шизофрении так много всего я напридумывал.

Бодикову нравилось говорить своему демону "ты" тем более что де­мон был падший.

— Вся эта чертова ситуация и есть апологетика шизофрении, воск­ликнул с потолка Стивен Кинг, фантазия всяких фантастических книг ничто по сравнению с этой реальностью. Тут мы сами от себя не зависим, а самость уже не зависит от нас. Это происходит внутри наших мозгов, но развивается само по себе, как опухоль и мы не властны над этим. Это духовная чума! взвизгнул от ужаса писатель, и стал не только хо­дить по потолку, но и крутиться вокруг своей оси.

Родиков вдруг пожалел писателя, который в отличие от него наделен бескрайней фантазией, а значит, может вообразить, что же на самом деле происходит, в самых жутких подробностях. Бодиков тоже был согласен, что уже одно это прощало все грехи литератора перед титанами.

— Не грусти, подбодрил он его, мы выберемся отсюда, ты уплатишь неустойку, твои романы больше не будут печатать, по ним перестанут снимать фильмы, их не будут больше собирать старые девы и сонные ин­теллектуалы. Правда, на неустойку уйдет все твое состояние, зато ты избавишься от необходимости писать новые книги на старую тему, сможешь заняться поэзией или еще лучше садоводством.

— Садоводством я и так занимаюсь, ответил Кинг, а литература это, в конце концов, мое призвание! Я привык зарабатывать деньги, много денег, каждый чек радует мне душу. Знаешь, единственный источник моего вдохновения за последние двадцать лет это банковский чек! А книги! У меня издано очень много книг и все я держу при себе они всегда со мной как одежда моя, как моя щетина.

Тут Бодиков с Кингом не мог не согласиться:

— Конечно, ты прав, всякий автор должен иметь при себе свои со­чинения, чтобы сверять по ним кремлевские часы. Но с другой стороны ты ведешь себя наивно.

Родиков, проникнутый истинным сочувствием к Кингу, тоже поддержал разговор:

— Знаешь, Стивен, я, признаюсь, бывал в психушках там ребята точно как ты выеживаются, разве что по потолку не бегают. А санитары на это просто смотрят: «Буйный ты? Полежи на вязках». Послушай, мне кажется весь этот странный эпатаж это следствие всей твоей жизни, по­тому что ты и раньше, на свободе, все время бегал по потолку, вместо того чтобы ходить по земле. Ты всю жизнь бегаешь по потолку, гоняешься за зелеными бумажками, ставишь ради этого свои мозги на рога, тебя чи­тают миллионы, но в душе ты все тот же, ты боишься себе признаться, что на земле существует сила тяжести, что, исписав десять тысяч страниц, приходит время остановиться и оглянуться назад.

Бодиков-и-Родиков подошел поближе к писателю взял его за потную нервную руку и шепнул:

— В общем, мне кажется, что эти... люди найдут, если надо, для тебя стул, стоящий на потолке. Им это все равно, как самой смерти все равно, каким она тебя застанет: счастливым или огорченным.

Надо сказать, что в эти недолгие минуты разговора со своим давним оппонентом Бодиков-и-Родиков ощущал себя невероятно умным и глубоко мыслящим настоящим титаном мысли. А ведь так редко совпадают желания и возможности! Поэтому он был очень доволен собой и обстоятельствами, но тут раздались громкие шаги, дверь у него за спиной распахнулась, и Родиков стушевался.

5

 

В комнату вошли знаменитые в прошлом Фрэнк Заппа и Бобби Циммер­ман, по прозванию Боб Дилан. В том, что это они, он не сомневался, сом­нений просто не могло быть. Родиков давно понял, про эту странную комнату одну интересную вещь: здесь то, что ты знаешь изначально, то ты знаешь наверняка. Следом за музыкантами в комнату вошла официантка с подносом в руках. На подносе стояли две полные стопки прозрачной жид­кости и дымились две крепкие сигареты.

Фрэнк Заппа тут же принялся наигрывать на гитаре балладу из ре­пертуара группы "Треффик" "Джон Барлейкорн мает даит", а Боб Дилан, постукивая ему в такт маракасами, заговорил:

— Господа! Закон позволяет вам перед смертью выпить спиртного и выкурить сигарету.

— А руки мыть надо? съязвил Кинг с потолка.

— Вообще-то в Китае надо, если тебя осудили за подделку денег, отвечал ему Заппа, и в Аргентине, если ты тореадор,  но такое же край­не редко бывает.

— Эти мучачос, по-видимому, большие грязнули? не унимался приго­воренный писатель. Он уже принял предложенную стопку и дымил на ходу сигаретой.

— Пей, как тебя там, Локтионов. Приличная текила. Один дринк это не так много, чтоб заглушить страх, но достаточно, чтобы понять в каком дерьме мы с тобой оказались.

Но Бодиков не торопился выпить любимое раньше спиртное.

— Я бы предпочел русскую водку, сказал он по-простому Бобби Циммерману, национальная традиция, сам понимаешь.

Циммерман кивнул, и тут же выпил предназначенную Родикову текилу. А Фрэнк Заппа так душевно выводивший приговор древних шотландцев: "...John Barleycorn mast deyt" вдруг прервался, передал гитару-фор­мальность Бобу Дилану, который тут же завел вечную "лайку роллин стоунс", достал из кармана потертых джинсов плоскую бутылочку и предложил:

— "Кремлевская" пойдет? Пока Бодиков тянул обжигающую водку, Заппа почесал раздутую мошонку и рассказал о себе:

— Я не чистый янки. Мои родители поляки эмигранты. Детство было, сами понимаете… Бруклин, голая жопа, торговля газетами, карман­ные кражи, в общем, когда меня посадят на электрический стул, я тоже выпью водки, а не какой-то то там сраной текилы. Пока вы курите, мы с Бобби споем вам песню из репертуара группы "Баухауз".

— Курение личное дело каждого, поддержал товарища Боб Циммер­манн, а наше законодательство охраняет неприкосновенность личной жиз­ни. И мы с Фрэнком чтим теперь все законы, по каким бы не казнили приго­воренных: по законам Торы, или по законам шариата. В данном случае вас будут казнить по американским законам, хотя именно это и не обязатель­но, просто большинство из присутствующих здесь бывшие американцы си­ла национальной традиции.

— Логично, отвечал ему Бодиков, вам же от этого и хорошо бу­дет. Американцам всегда хорошо, когда другие народы соблюдают их конс­титуцию.

Заппа и Боб Дилан затянули песенку "шиз ин парти", плавно перехо­дящую в "естадей", и официантка чистым девичьим голосом, выдавшим в ней солистку группы "Слип хэппи", стала подпевать им, постукивая по подносу как в бубен.

— А вот ты, Стивен, тоже американец, а не чтишь вообще никакие законы, даже закон тяготения, обратился к Кингу Родиков, вот и поду­май, может ли тебе, американцу, быть от этого хорошо?

— Все равно, в панике отвечал тот с потолка, какая теперь раз­ница? Через минуту нас с тобой будут убивать, а мы так и не решили: кто же из нас будет первым?

Текила пошла романисту явно во вред, он снова начал вращаться вокруг своей оси. Его заявление вывело Бодикова из эйфории и погрузило в абулию. Стивен, хотя и стоял по отношении к реальности вверх ногами, но все-таки был прав.

— Думаю, нам дали выкурить по сигарете не за тем, чтоб мы тут поссорились, поэтому вот что я тебе скажу, когда они допоют свой ро­манс, я первым сяду на стул, а теперь оставь меня в покое.

Так сказал Родиков и, откинувшись на стену, закрыл глаза. Музыканты пели душевную балладу про Джона Барлейкорна, который должен умереть, пол был теплым, и сидеть на нем было сущим удовольствием, и курить сига­рету тоже было сущим удовольствием.

— Боже мой, прошептал Бодиков-титан, какое это все-таки счастье быть человеком. Просто иногда выйти на балкон вдохнуть чистый морозный воздух, постоять, покурить, подумать о своем, а потом, когда продрогнешь, заскочить в теплую комнату, где сидит жена и вяжет тебе носки, а малыш размазывает сопли по стене. Приятно просто чувствовать свою человеческую сущность. Проходя теплым, осенним днем по аллее, уст­ланной сухими листьями, вдохнуть аромат их тления, от которого слегка кружится голова, и на память приходят строки давно забытых стихов. При­ятно увидев в отдалении красивую статную девушку, чуть-чуть изменить свой маршрут и пойти ей навстречу, глядя как бы мимо, но не выпуская из поля зрения. Тогда каждый шаг отдается внизу живота волнами теплого электричества, пробуждающими твердое мужское достоинство. Видеть весь этот хаос качающихся верхушек деревьев, с которых уже облетели послед­ние листья. Нет грусти тогда ни в чем. Ни в разговорах деревьев, ни в серых девичьих глазах, ни в хриплом голосе инвалида, катающегося на коляске возле пивной: «Извини, корешок, ты откуда будешь?».

Понятно, что ты оттуда же, откуда и он, лицо старика запомнилось тебе еще в детстве, когда дети в школе пугали друг друга его вымышлен­ной жестокостью. Инвалид, с его раздолбанной коляской, с тех пор ничуть не изменился, а ты успел вырасти, жениться и разойтись, получить диплом, плюнуть на него, и так далее. Как много всего произошло, а он все та­кой же, в помятом своем пиджачке, нечесаный и небритый, с мутными глазами на пропитом морщинистом лице... И вот тогда, подав ему рубль на опохмелку, вы, проходя мимо рядка вечно зеленых елочек, вдруг ощутите, что прошлого не было. Вам не придется искать этому оправдания, такие ощущения всегда даны нам в реальности и с ними не спорят. Это как смерть за праздничным столом. Вы обернетесь тогда, словно о чем-то вспомнив, но никого уже не будет позади вас на аллее, устланной сухи­ми листьями. Вы невольно войдете в свое одиночество, но не то одиночест­во среди людей, которым тяготятся интроверты, это будут другие ноты. Это будет музыка полусна, атональный мотивчик из предрассветных виде­ний, где полулюди-полукроты зарываются в мутный песок. И довольное эхо на ваш вопрос: «Кто они?» триста раз отбубнит в голове: «Пожиратели снов, пожиратели снов, пожиратели...» Одиноко среди пожирателей снов зарывать­ся в песок, забираться в кровать, и надо развернуться и обязательно догнать эту девушку, чтобы произнести перед ней задумчивый монолог:

— Чудо состоит в том, что вот я прожил уже сорок пять лет и все еще нахожу себя человеком, а разве внутри каждого ребенка по мере взросления не зреет монстр? Мы мутируем к сорока, а в тридцать уже мало кто из нас испытывает человеческие, как они есть, ощущения. Вы спроси­те, что это, а я отвечаю: двадцатый век на исходе. Он длится и разлага­ется в душевных муках сегодняшних юнцов. Даю вам слово: двадцать пер­вый не последний век, в котором наши потомки научатся умирать. А нау­чим их мы. Мне сорок пять лет, достаточный возраст, для того чтобы сде­латься монстром. Поступки, которые я совершаю, характерны для монстра, и внешность моей души монструозна. Мутация началась давно. Так давно, что я помню лишь отрывочные моменты, но одно я помню хорошо: там была смерть, где началось это. Всему на свете предшествует умирание. Оно за­бирает энергию и тепло ваших тел, чтобы заново их начертать. Поэтому я говорю вам: смерть есть любовь, если любовь это жизнь…

6

 

Так думал Бодиков, и он не числил больше себя титаном, не мечтал надеть на голову каску с вентиляцией, не думал, как бы добыть побольше электроэнергии из единорогов, да и выпить ему, по большому счету, больше уже не хотелось. Очень уютно было сидеть под ватным одеялом приближав­шейся смерти.

Стивен Кинг между тем нервно слонялся от стены к стене и насвис­тывал "Звездно-полосатый флаг". Вдруг он остановился и заявил:

— Нет, Локтионов, или как вас там, я не хочу, чтобы вы за меня решали, кто умрет первым. Давайте по-честному, сыграем в очко: кто про­играл пойдет первым, и он достал колоду старинных потрепанных карт.

— А ты азартный, удивился Родиков, ну что ж, ты банкуешь, давай одну.

Стивен сбросил ему с потолка первую карту и она, кружась, упала к ногам Бодикова. Он поднял карту,  и онемел: в одном поле был туз бубей, а в противоположном семерка треф.

— А теперь себе,   не без насмешки в голосе сказал он Кингу. Тот пожал плечами и вытянул себе восьмерку червей и короля пик. Впервые в жизни он пребывал в такой растеряннос­ти. Ведь этой колодой играли последние несколько лет, пока все в его жизни шло как положено идти в жизни преуспевающего американского пи­сателя, живущего в штате Мэн, Новая Англия. И вот все пошло кувырком: он ходит по потолку, его старая добрая колода превратилась в шулерс­кий фокус, а там, внизу его ждет электрический стул. И он подумал:

— А ведь прав этот тип, когда говорит, что как бы мы не относились к смерти, боялись ее или радовались ей ей все равно. Но, боже мой, как же приятно быть, наверное, каким-нибудь неорганическим соедине­нием, например титаном, которое никогда не умирает. Впервые в жизни Кинг ощутил, что в нем просыпается Конг. Между тем его товарищ по несчастью, обеднев на одну свою психотическую личность, снова стал тем, кем он и задумывался от рождения мамой своей Анной Викторовной человеком по имени Родиков, но для безопасности продолжавшим величать себя сто­рожем Боткинского психдиспансера Локтионовым. Титан Бодиков умер в нем, словно его досрочно поджарили на электрическом стуле, а вместе с титаном погасла в сердце неутомимая жажда выпить.

Пока наши герои переживали свои метаморфозы, а музыканты все это время напевали "Джон Барлейкорн мает дэт" и бренькали на гитаре, в комнату вошел размашистым шагом большой бородатый поп с крестом на груди, а следом за ним укрытый расписанным еврейскими письменами покрывалом маленький черненький раввин.

— Меня величать отец Василий, приказал священник, а его Изя. Нас вызывали кое-кого исповедать перед казнью, мы туда попали?

— Туда, туда, подтвердил Боб Циммерман, Дилан шолом рабби!

— Шолом, отвечал иудейский священник без энтузиазма.

— А я Фрэнк Заппа, представился Фрэнк Заппа, это я вас пригла­сил, а это вот парни, которым надо бы почистить душонки от скопившегося там навоза.

Родиков ничему не удивился и не воспротивился, только встал с теплого пола и пожал руку обоим служителям культа. Зато Кинг снова впал в истерику:

— Господи ты, боже мой,  да когда же вы, наконец, меня убьете? Когда же эта паранойя уже закончится? Я ведь извелся уже совсем! Почему вы все время откладываете и откладываете?

— Герои твоих романов тоже погибают не сразу, спокойным и твердым голосом ответил раввин, смирись с этим, о шалом, и передай себя в руки Яхве.

— А это кто еще такой, поинтересовался с потолка Кинг.

— Сами видите, это служащий местной синагоги, рабби Нейман, воз­бужденно заговорил Боб Циммерман, я, господа, сам иудей, и не скрываю этого, ведь жил в богохранимых США, но об этом как-нибудь в другой раз. Так вот, неписанный закон Торы гласит: там, где есть один еврей, обязательно будет и второй. Поэтому я и привел своему брату по вере са­мого лучшего раввина.

Господин в покрывалах благородно раскланялся и спросил:

— Который же из вас принадлежит богоизбранному народу?

— Кто здесь еврей это, и так понятно, сказал Родиков и покрутил шулерской картой у Кинга под носом.

— Не правда, я крещеный, отпарировал Кинг, какого черта?

— Не богохульствуй, – пристыдил отец Василий, – а то бог накажет на том свете.

Его угроза вызвала у обоих заключенных и обоих музыкантов дружный хохот. Тут подала голос официантка, наигрывавшая на гитаре-формаль­ности блюзы:

— Проверить это не трудно. Я лично могла бы провести эксперти­зу. Пускай они оба покажут мне свои концы, и все станет понятно.

— Нет. Это уже издевательство, казните меня немедленно, взмо­лился король ужасов.

— Э, нет, отпарировал Заппа и бренькнул на гитаре, формальности надо соблюдать. Я никогда не выходил на сцену, не выпив чашку крепчай­шего кофе, и это помогало мне продержаться весь длинный концерт. А тебе исповедь поможет уйти на тот свет с легкостью.

— Ну и нудный у тебя дружок, заметил Родиков певице-официантке.

— Это только на первый взгляд, отвечала ему она, по крайней мере, конец достает сразу и не выеживается как вы. Кинг между тем продолжал возмущаться:

— Черт с вами, фашисты проклятые, если вам хочется, чтобы был ев­рей, то я еврей. Сажайте меня поскорее на электрический стул!

— Тогда докажите, это сын мой, заметил рабби Нейман, я не со­вершу над человеком обряда, если не уверен, что он принадлежит семени Авраамову. Таков закон Торы.

— Сволочи, хоть бы музыку включили, заныл автор "Ночных кошма­ров", расстегивая ширинку, вечный стриптиз перед тупорылыми засранцами вот судьба писателя на земле!

Он вынул наружу свой орган размножения, поболтал им, прохаживаясь вниз головой по потолку, а потом отдельно показал его солистке группы "Слипп хэппи". 0на была в восторге. Наконец, конец оказался под носом у рабби Неймана.

— Вот, рабби, представляю вам свидетельство причастности не только вашему народу, но и человечеству вообще. Многие еврейские, негритянские и белые женщины познали меня на себе, и они не сомневались, что я им го­жусь. Так в чем же сомневаетесь вы, решив меня убить?

— Ну, мы же тут не любовью заниматься собрались, Стив, резонно возразила ему официантка, прости за все, такая у нас работа.

Все прояснилось, и настала пора перейти к таинству исповеди. Рабби с Кингом отошли к левой части круглой стены без углов, а Родиков с от­цом Василием к правой. Музыканты, уютно расположившись в центре каменной комнаты с единственной дверью, взяли в руки гитары и поднос и запели песню "О пластик джентльмен". Заппа пел текст, а Боб Дилан тянул беквокал, официантка снова стучала по подносу, как в бубен. От задушевного исполнения их самих пробила слеза. Пока длилась исповедь, они дарили друг другу истинное наслаждение искусством, справедливо считая, что од­но другому не помешает.

Стивен, как только они с Нейманом уединились, сразу перешел в на­падение:

— Рабби, рабби! Разве вы не видите, что я не в себе. Что у меня не все с головой в порядке, я ведь вверх ногами стою. Рабби прервал тихий свой разговор с господом Саваофом и сказал:

— Моисей, между прочим, Красное море осушил, прежде чем по дну морскому свой народ провести, и то его никто за сумасшедшего не при­нял. Чему же еще осталось мне удивляться.

— Рабби, вы не понимаете, здесь все подстроено, чтобы меня убить!

— Конечно, не понимаю, отвечал он Стивену Кингу, понимай я хоть что-нибудь, меня бы здесь не было. Я хочу почитать тебе из священной книги иудеев о перерождении души, это очень кстати будет тебе послушать, на­последок. И он начал, перейдя на иврит, читать своим тихим монотонным голосом. Напротив них шла другая исповедь:

— Назовись, сын мой, попросил Родикова священник.

— Мое имя Михаил, батюшка, сын Локтионов. Отец Василий истово закрестился.

 

— Свят, свят! Да ты, сердешный никак спятил? Звали меня исповедо­вать некого Родикова, хотя предупредили и это я считаю невероятно что может быть и Бодиков, а не Родиков. Вот такие несерьезные эти музы­канты. А что подсунут Локтионова, я даже от них не ожидал... Так кто ты все-таки такой, строго спросил поп, говори начистоту.

— Я, батюшка, Локтионов, святым крестом клянусь, и ни про какого Родикова-и-Бодикова не слыхал, ради того чтобы выжить, он обманул симпатичного священника, но это был не самый тяжкий из его грехов.

— А за что же тебя на смерть осудили, если ты вроде как ни при чем?

— Ну, это еще при Пушкине все знали был бы человек, а за что его казнить, то всегда найдется. Таков наш русский менталитет.

—- Да какой там еще тет-а-тет, заголосил отец Василий, не хочу я на себя грех брать и грехи отпускать безгрешному не стану! Ты, Локтио­нов, может, в чем и виноват, а только вижу я, что нет в твоей головушке мозгов. Поди-ка сюда, священник притянул к себе Родикова и жарко за­шептал ему на ухо, слушай, Миша, плюй ты на это дело, оно не чис­тое. Дверка она только с виду крепкая, а за нею, один темный коридор и ни­какой охраны. Ты парень дурной, да здоровый, осилишь. Вот и ломай ее, а я тебя рясой прикрывать буду, пока эти мириканцы не видят…

Музыканты действительно не обращали на них никакого внимания. У них проснулось вдохновение, и теперь они аккомпанировали официантке по­ющей песенку "Алабама мув". Они уже позабыли про всякую казнь, ловя удовольствие от спонтанного сейшена и тому, кто их нанимал в палачи, сильно не повезло.

Локтионов в несколько толчков выломал двери, которые, оказалось, никто снаружи и не думал запирать, просто замок был аглицкий, с наворотами, сам закрывался, когда надо и когда не надо. Когда дело было сдела­но, Родиков остановил на пороге батюшку, навострившего лыжи, и сказал:

— Без Стивки не пойду. Мы так и не договорились с ним, в чем смысл смерти и кто из нас первый умрет. Эй, Кинг, крикнул он так громко, чтобы перекричать вокально-инструментальное трио, бросай канителить­ся вставай на ноги, кончай семита, и айда с нами, тебе только это сейчас и поможет.

— Как это "кончай", обиделся раввин на Родикова, я с вами пой­ду, неужели вы оставите меня с этими легкомысленными анархистами, они же ни одного гимна господу Яхве еще не спели, не заварили мацу и не приче­сали пейсы, а между тем наступил уже праздник шаббат.

Он мигом оказался у выхода, а Кинг, который, наконец, прислушался к Родикову, перейдя через комнату по потолку, спрыгнул на пол и мягко приземлился.

— Немного непривычно снова ходить как все, поделился он впечат­лениями со священником. Тот ничего не ответил, а только перекрестил­ся. Все вчетвером, они проскользнули по очереди в дверцу, и экстаз счастливых музыкантов, уставших петь и кричавших теперь лозунги и ки­давших музыкальные инструменты о стены это было последнее, что видел любопытный глаз Родикова, на минуту задержавшийся в комнате, чтобы подсмотреть, чем все закончится.

Родиков поймал как муху непоседливый глаз, спрятал его в карман, и бросился догонять попутчиков, спускавшихся по лестнице из красного обожженного кирпича, а вслед ему из комнаты донеслось: «секс, наркоти­ки, рок-н-ролл, секс, наркотики, рок-н-ролл...».

Рабби Нейман, невзлюбивший музыкантов, недовольно заметил:

— Если есть секс и наркотики, то на фиг им рок-н-ролл? Кинг чувствовал себя неуверенно, стоя на земле, у него кружилась голова, и Родиков взял его под руку. Так, взявшись за руки, они подошли к воротам, сквозь которые пробивались яркие солнечные мечи. Они были твер­дые и острые на вид, их боязно было касаться. Но стоило неуклюжему ба­тюшке задеть рясой краешек такого меча, как ворота развалились прямо у них на глазах, проржавевшие запоры отлетели, и беглецы оказались среди жгучей крапивы, лопухов и резеды. Глядя на них из зарослей, удивленно заблеяла коза.

 

7

 

Вокруг по дорожкам расхаживали парами влюбленные, порхали стайки молодежи, и приторно пахло цветами. Окрест все клумбы были засажены аст­рами и колокольчиками. Многие парни, гулявшие в этот вечер по парку, бы­ли одеты в тельняшки и на затылках у них были лихо заломлены зеленые фуражки. "День пограничников, догадался Родиков, узнавая в сумерках парк культуры родного Воткинска, ну и, слава богу, гуляйте ребятки на здо­ровье, с вами граница на замке, здесь я среди своих", и он восторженно закричал:

— Граница на замке!

Стивен Кинг восхищенно улыбался и тоже с любовью смотрел на подвыпивших солдатиков. Он видел, как по скверам парка возле Нацио­нальной Библиотеки прогуливаются со своими подругами бравые морские пехотинцы и все клумбы вокруг здания Верховного суда горят от великого множества тюльпанов. "День независимости", догадался писатель. На ра­достях он закрыл глаза и во весь голос запел "Боже, храни Америку".

А священники стояли молча, мудро переглядываясь между собой, как будто соглашались их конфессии с тем, что жизнь продолжается, и самое сладкое в ней это отсутствие всякого выбора между тем жить или не жить, потому что у человека, граница которого на замке, такой проблемы вообще не бывает. Жизнь и смерть для него это два пограничных государс­тва и хотя между ними всего лишь один шаг, погранцы не дадут оступить­ся.

Рабби Нейман наблюдая стайку ребятишек в ермолках с длинными за­витыми пейсами вдоль личиков, думал не столько о вечном, сколько о пре­ходящем. Ему предстояло провести обрезание у семидесяти мальчиков, наро­дившихся этим невероятно плодородным летом, и он уже подсчитывал в уме барыш.

А священник отец Василий смотрел во все глаза на открывшуюся его глазам красоту: в вечернем плавающем тумане таял огромный беспризорный собор, причем два из четырех его приделов были снесены. Собор обнимала ночь, наступил уже час заката.

Помолодевший и веселый Кинг уже твердо держался на ногах и Роди­ков перестал поддерживать его за локоть. Четверо мужчин, двое из которых были одеты весьма экзотически, ни в одном из четырех мест в четырех странах, где они оказались по воле случая, соединившего их пути, не привлекали к себе ровно никакого внимания со стороны прохожих. Поэтому, прощаясь друг с другом, они могли громко кричать так весело было у них на душе. Их крики нигде не были слышны далее чем на два метра.

— Ты куда теперь? поинтересовался Родиков у Кинга.

— Вон там, за углом Национальной Библиотеки станция хайвея. Дое­ду до аэропорта и самолетом домой, в штат Мэн.

— А я сейчас пройдусь по парку, загляну в диспансер, справлюсь о здоровье сторожа Локтионова я ему в некотором смысле жизнью обязан и пойду к доктору Доктову на прием, расскажу какая странность со мной приключилась... Интересно, поверит он мне, что я больше не Бодиков?

Тепло попрощавшись, они разошлись каждый в свою сторону, в своем городе, в своей стране со своей культурой. На ничейной полянке остались только поломанные футбольные ворота, огражденные флажками со странной надписью " граница поста". Удаляясь от него по касательной к пешеходной дорожке, заполненной веселыми пограничниками, Родиков закрыл глаза и шел так, наугад, глубоко вдыхая аромат цветов, смешанный с пылью, и слушал отдаленный рефрен, повторявшийся в его прояснившейся и трезвой голове через определенные промежутки времени:  «Пульс ноль… пульс один... пульс десять... пульс двадцать ...»

 

 

8

 

Открыв глаза, Родиков обнаружил себя лежащим, а над собою увидел три головы в белых марлевых повязках и колпаках. Головы внимательно смотрели на него немигающими глазами ...

— Пульс нормализован, сказала одна голова женским голосом.

— Отключите подачу адреналина, сказала другая голова голосом доктора Доктова. Третья голова принадлежала здоровенному реаниматору. Он подошел к насосу и выключил рубильник. Мощный поток адреналина, пода­вавшийся по пластмассовому шлангу прямо в вену Родикова, захлебнулся и иссяк.

Уставший от долгой борьбы за жизнь пациента, Доктов вышел из реа­нимационной барокамеры и мог, наконец, снять маску. Марья Ильинична с надеждой спросила:

— Как он доктор, жить будет?

Доктор без симпатии к пациенту ответил:

— Такие не умирают...

Марья Ильинична не заметила иронии.

— С праздником, доктор, с днем пограничника! сказала она от всей души, не зная как еще благодарить, а доктор Доктов только криво усмех­нулся в ответ и сказал: "А ну вас…", и отправился догуливать законные выходные.

А усталая пожилая женщина осталась жить в приемном покое, засы­пая, она с любовью смотрела сквозь белоснежную стену там, в барокаме­ре, на столе лежал оживший Родиков, и ошалело стрелял вокруг глазами. У нее было такое же ощущение как сорок лет назад, когда он только еще явился на свет и лежал спеленатый в ряду таких же младенцев, а она, мо­лодая и счастливая мама, смотрела на него сквозь стекло родильного ка­бинета. Она почувствовала себя от такого воспоминания снова окрепшей и сильной, снова была готова бороться за здоровье своего сына, пробывшего в пограничном состоянии более суток.

 

* на главную страницу *